Почему Ширикава умер от голода, имея в распоряжении столько риса?

Когда его унесли на носилках, кто-то попробовал лечь на койку, как ложился Ширикава. Положив голову на подушку, увидел коридор, за ним комнату с рисовым полом. У него возникло нежное впечатление снега, а серая стена в глубине казалась холодным зимним небом.

После долгих расспросов, удалось узнать от соседей, что Ширикава вот уже несколько лет очень тосковал по снегу. И в самом деле, в этих краях никогда не шел снег.

XXIII

ПОСЛЕДНИЙ КРИК ТИРАНА

Правил он огромными, но несчастными землями, которые дважды поражала бубонная чума, и теперь умирал в одной из зал своего дворца.

Напоследок тиран повелел созвать большую часть подданных, с которыми жестоко обращался: и женщин, которых насиловал, и слепых, хромых, калек, пострадавших от его зла. Он хотел, чтобы на весь народ, столпившийся в зале, и вдоль лестниц, стоявший коленопреклоненным во дворе, упал его предсмертный крик: «Я умираю довольным, потому что знаю, что никому не сделал добра!»

XXIV

ТРОИЦА

Одному человеку сказали однажды, что он дерево. Испугавшись, побежал посмотреть на себя в зеркало и увидел, что он жаба.

XXV

ЧЕРНЫЕ ШАРЫ

В ста километрах от Нью-Йорка на болотистом месте есть огромный дом, сооруженный группой хиппи из бумаги. Железный каркас оплетен проволокой как паутиной, и на него они набросали всю бумагу, собранную во время забастовки нью-йоркских мусорщиков. Бумагу залили гудроном от воды и ненастья. Внутри — нагромождение маленьких комнатушек с квадратными и круглыми куполами. В каждом помещении — семья. И с семьями весь их скарб: тряпки, одеяла, мешки, граммофоны, пластинки, стаканы, тарелки, дети, свечи.

И эти самые хиппи участвовали в Дне поминовения. Они молча шли по улицам Нью-Йорка. Море шагающих ног, тысячи зажженых среди белого дня фар такси. И все они видели пятьдесят тысяч черных шаров, поднимающихся в небо Нью-Йорка. Каждый шар означал американского солдата, погибшего во Вьетнаме.

Потом они вернулись в свой дом, туда, вниз, на болото. И через неделю заметили на горизонте черное облако, которое опускалось на их болотистую землю. Казалось, это облако птиц или саранчи. Но это были те черные шары, которые прилетели с нью-йоркского неба. Был солнечный день, но в какой-то момент на все вокруг упала тень — это шары начали опускаться вниз, касаясь земли, отяжелевшие от влаги. Ни у кого не хватало смелости поднять хоть один черный шар. Даже у детей. Смотрели растроганные на это море шаров целый день и следующий день тоже. Пока не увидели, что они постепенно сморщивались, теряли воздух, как последний вздох солдат, погибших на войне. Земля была покрыта этими черными сморщенными шариками. На третий день собрали их один за другим и похоронили. А когда закопали, пели несколько часов жалобную песню боли.

XXVI

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Я выучиться смог,

Лишь матери моей благодаря.

Она крест ставила в том месте,

где имя пишут прописью обычно.

И если я узнал все города,

Царящие над миром,

Я матери обязан этим.

Она сама не знала путешествий

И вот вчера повел ее в кафе.

Хотелось ей пройтись немного

(Два шага сделать перед сном)

Она теперь почти совсем ослепла.

«Присядьте здесь. Желаете чего?

Могу вам предложить

Пирожное бинье. Оно здесь дорогое…»

XXVII

КИРПИЧИ^[5]

Мой дед клал кирпичи,

Отец мой стены делал,

И я кладу кирпич и делаю стену.

Сдались нам кирпичи!

Их тысячи, десятки тысяч, горы.

Но всё же дом себе я не построил.

Я делал башни и мосты, террасы

И виллу для хозяина большую,

Которая нам солнце заслонила.

Но все же дом себе я не построил.

XXVIII

КАШЕЛЬ

Мой дом стоит так высоко,

Что слышен кашель Бога.

XXIX

ВОЛЫ^[6]

Скажите Вы моим волам:

«Подите прочь, — вы сделали свое —

Теперь мы пашем трактором быстрее».

Я знаю, плачет сердце у вас, и у меня.

Они нам отслужили много лет

Теперь волы уходят, понурив голову,

Вослед веревке длинной бойни.

XXX

НАД ЧАШКОЙ КОФЕ С МОЛОКОМ^[7]

Пойдем в кафе для бедных, как и мы,

Где спички чиркают о стену.

За чашкой кофе с молоком поговорим

И восхитимся им, ведь теплым Его нам принесли.

И всем расскажем, как встретились впервые,

Ни где-нибудь — мы ехали в трамвае

В одном из уголков Америки Латинской.

Твой шарф из меха мертвой кошки вокруг шеи,

Пропахший писаньем бедняги Кантарело,

Мы назовем лисою черно-бурой,

Какую носит и сама княгиня.

Под апельсином лампы золотым

И мы пойдем покорно, как скот,

Которого ведут на бойню,

И у ворот, прощаясь долго,

В любви признаемся и скажем,

Что ничего другого нам не надо.

XXXI

ДИНО

У брата — усики, и он танцует танго,

Таким его я помню.

Теперь разводит уток он —

Четыре тысячи — все плещутся в реке