– Смотрю и что? – раздражаюсь в мгновение. – Стасе не пятнадцать. Никакие соцслужбы ее у тебя не отберут… Мы с ней не родственники. Мелкая даже фамилию свою назад вернула!

Молча сжимает челюсть, играя желваками.

Мы с ним похожи, и я прекрасно знаю, что он себя сейчас сдерживает. Выбирает для меня правильные слова, пытаясь не разругаться.

– Даже не пытайся начинать то, в чем не уверен окончательно, – чеканит наконец. – Еще одной мрази в своей жизни она не переживет.

– Да чтоб вас всех! – чертыхаюсь, пиная булыжник под ногами. – Почему со мной должно быть так же, как с другими? Что, вашу мать, здесь произошло, что вы готовы сожрать любого, кто к ней на километр приблизится?

Затягивается снова, настолько глубоко, что кажется скоро сожжет фильтр вместе с легкими.

– Стася потеряла ребенка… на четвертом месяце, – выдыхает рвано отец, и у меня выбивает воздух из легких, мгновенно подкашивая колени.

– В смысле, потеряла? Ей ведь нельзя, – кровь отхлынывает от лица, а пространство перед глазами засвечивает яркими пятнами. – Ей запретили…

– Ей запретили, но Марк… – закуривает новую сигарету, затягиваясь. – Случилась беременность, и он уговорил ее попробовать…

Сука! Марк!

Имени достаточно для того, чтобы прикончить эту тварь на месте, как только отыщу.

– Она сама еще ребенок! Какие к черту дети?! – хватаюсь за ближайшую перекладину, пытаясь справиться с собственным гневом. – Пап, ей ведь нельзя, после ДТП...

– Они консультировались у какого-то профессора, – отмахивается отец. – Вели ее под наблюдением врача с первых недель. А потом съехались… Ольга болела, и этот ребенок о происходящем в собственном доме нам ничего не рассказывала, – затягивается снова, собирая мысли в кучу. – Эта сволочь начала пить и срываться на ней по вечерам. Стася хотела уйти от него… Собирала вещи, когда он домой вернулся. Пьяный… Разругались… Оттолкнул ее в стену и ушел. Говорит, в глазах потемнело, а потом случился выкидыш. И вместо того, чтобы быть рядом с ней в этот момент, эта скотина утешала себя в постели с другими.

Больно, физически…

Будто кто-то дважды пырнул кухонным ножом. Один раз в живот… Второй в сердце…

– Она несколько месяцев, как в вакууме ходила. Я думал, не вытянем ни ее, ни мать твою, – замечаю, как сигарета дрожит в его руках. – Егор с Дашкой помогли. Затащили ее в подводный мир Амфибий. И постепенно все как-то налаживаться стало. Ольга выздоравливать, Стася улыбаться… Приезжал потом несколько раз… Прощения просил… К «Дому Амфибий». Егор его «мягко» выставил… Дважды… Обещал снять побои и вернуться с адвокатом, но потом пропал.

Перед глазами плывут собщения мелкой...

«Мнетак плохо, Яр… Вернись пожалуйста домой… Я скучаю...»

И мне хочется утопиться от осознания того, что мог бы быть тогда рядом! ...Но развлекался с Никой... В тысячах километров отсюда...

Глава 17. Яр.

Гордый, да, Никитин? Даже мысли себе не позволял проверить эти чертовы сообщения… и родители...

– Почему мне ничего не сообщили? – смотрю на отца, пытаясь не сорваться. – Достаточно было всего лишь позвонить, пап. Я через сутки был бы уже дома, рядом с вами!

– И одним ударом выбил бы все мозги из этого чмыря! – хмыкает он, остужая. – Мне на вас троих как потом разорваться?! Ты даже сейчас меня практически не слушаешь! Думаешь, как его вычислить... Оставь это в прошлом, Яр, понял?!

В каком таком, сука, прошлом?!

– Мелочь дергает от каждого упоминания о нем или моего прикосновения! – повышаю на несколько тонов голос. – Не хочет возвращаться на учебу и считает, что это она виновата в произошедшем! В каком прошлом это все, пап?!

– Вот и приведи ее в чувства, если действительно беспокоишься! – рычит на меня, туша окурок в пепельнице. – Хоть раз узнаю, что обидел ее – лишишься собственных родителей. Это, надеюсь, объяснять не нужно? И к мудаку тому тоже не лезь, ясно? Если решил остаться ради мелкой, займись тем, что действительно сейчас важно.

Раздраженно уходит в дом, оставляя меня одного на улице.

Важно… Важно было не доводить до всего этого!

Сука!

Хотел узнать, что там у нее с бывшим произошло? Радуйся! Какого хера с недовольной рожей стоишь?!

Поднимаю голову кверху, вдыхая холодный ночной воздух. Старательно успокаиваю колотящиеся внутренности.

Безумно хочется курить и орать. Благим матом, от беспомощности… А еще разорвать эту скотину на куски. И ведь я действительно с легкостью справился бы сейчас с этой задачей, имея его имя и прошерстив слегка связи и компанию мелкой в Москве… Но я себя останавливаю, оборачиваясь на смех Стаси и мамы, выходящих из дома с пакетами еды.

– Сумасшедшие, – выдавливаю из себя улыбку, отбирая тяжелые ноши из женских рук.

Складываю их в багажник, обнимая маму напоследок.

Отец стоит на пороге дома и снова курит. Чувствую, попадет ему от мамы за разговор со мной, как только мы уедем.

Обнимает крепко мелкую, чмокая в щеку и отмахивается от меня, как от назойливой мухи.

Мы с ним сейчас оба, как одноименно заряженные частицы. Чем ближе подходим, тем дальше шарахаемся друг от друга.

Загружаемся в машину.

Начало второго… Выезжаем за ворота и мелочь мгновенно клонит в сон, заваливая голову к дребезжащему стеклу. Умащивается поудобнее. Стаскивает обувь, подтягивая к себе колени. Упирается о них локтем, подставляя ладошку под щечку.

Прошу водителя включить какую-то спокойную радиостанцию, разгоняя нагнетающую тишину и изредка поглядывая на нее.

– Мне понравился сегодняшний вечер, – проговаривает тихо, выдергивая меня из собственного шторма мыслей. – Нужно собираться так чаще. Ты только предупреждай меня заранее, хорошо?

Киваю молча в ответ.

– Папа тебе все рассказал, да? – выдыхает расстроено. – Я это сразу поняла, как только вас на улице увидела…

– Ты сама должна была это сделать, Стась… – растираю виски руками. – Еще тогда… Когда все только произошло, понимаешь?

– Зачем? – сглатывает, робко глядя на меня сквозь длинные ресницы. – Ты только не кричи на меня, ладно?

Смотрю на этот крошечный беззащитный комочек, умостившийся на маленьком клочке автомобильного сидения, и все сжимается внутри. Не понимаю, как она в принципе смогла все это вынести?

– С чего вдруг мне на тебя кричать? – отвечаю тихо, но орать действительно хочется. Вытрясти из ее башки всю ту дурь, что скопилась… и обнимать крепко, до хруста костей.

– Всегда знала, что не создана для семьи… – шепчет тихо. – С детства бракованная… Сама виновата... Нечего было даже пытаться начинать…

Улыбается, а у самой глаза блестят от наполняющихся слез.

И мне снова больно… до ломоты в мышцах больно… Готов убить любого, за каждую хрустальную слезинку, скатившуюся из ее глаз.

– Мозги у тебя бракованные, Романова! – рычу, стягивая с себя куртку. – Что значит «не создана»? На каждого бракованного есть свой такой же… двинутый… Знала об этом? И будут они вместе жить долго и счастливо. Заруби себе это на своём курносом носу, поняла?!

Мудила… Как его там? Марк? Внушил девчонке всякой чуши в голову, хрен знает, как теперь расхлебывать.

– Сюда иди, бестолочь, – перетягиваю мелкую к себе на руки, прижимая к груди вместе с коленями. – И прекращай наконец улыбаться, когда тебе хочется плакать, поняла? У меня когда-нибудь из-за тебя сердце остановится! А оно тебе надо?

Смеется, заливая мне плечо слезами.

Жмется крепче, стягивая пальчиками ткань батника.

Беззвучно рыдает, вздрагивая всем телом, и я позволяю ей это сделать полноценно. Один раз. Выплеснуть все, что накопилось. Чтобы больше не сдавливало цепкими оковами и без того маленькое сердечко.

Мне как-то совсем не хочется выпускать ее из собственных объятий... Хотя бы сегодня...

Стираю губами слезы с влажных щек и ресниц. Понимаю, что рано, поэтому не позволяю себе ничего лишнего, но отпускать ее домой в таком состоянии тоже не лучшая идея.