Тишина в квартире стояла до обеда. Мелодия на мобильном резко разорвала атмосферу спокойствия.

Лев.

— Алло, — прохладно произнёс Слава, прижимая телефон к уху плечом.

Лев начал без предисловий:

— Мне нужна машина.

Слава опешил:

— Она сейчас где-то посреди океана, наверное.

После недолгой паузы, Лев сказал:

— Ладно. Мне нужно, чтобы ты забрал Мики из больницы до вечера.

— Зачем?

— Это в рамках психологической работы.

Слава так обрадовался слову «психологической» из уст Льва, что ничего не заподозрил.

— Ты поговорил с Диной Юрьевной?

— Да. Мы поговорили втроём.

Слава почувствовал облегчение: неужели он не безнадежен?

— Я очень рад, что ты это сделал, — искренне сказал он. – Спасибо.

Лев будто бы смутился:

— Да за что… Я же… отец.

— А эта психологическая работа… Это задание от Дины Юрьевны?

— Да, — немедленно ответил Лев.

Славе этот ответ показался уж слишком быстрым, даже заготовленным, словно Лев не хотел на нём останавливаться, и Слава подумал было расспросить об этом больше, но Лев перебил его мысль:

— Я возьму каршеринг и заеду за тобой. Напишешь расписку, хорошо?

Что-то было не так. Славе хотелось сказать: нет, расскажи по порядку. Но он испугался: вдруг, если Лев расскажет по порядку, ему придется его остановить? И тогда они с Мики никуда не поедут. Никакой «психологической работы» отца и сына. Прекрасно осознавая, какие идеи иногда посещают Льва, Слава заставил себя закрыть глаза на свои сомнения: нельзя препятствовать общению отца с сыном. Ведь так?

— Да, напишу. Приезжай.

Он приехал. Пока Слава его ждал, успел переодеться два раза. Снял теплые джинсы и надел летние, в которых еще несколько лет назад проделал дырки на коленях. Ему хотелось, чтобы Лев сказал, что он одевается не по погоде.

Это странно: ему так не хватало его заботы, что он был готов выбивать её дешевыми манипуляциями, от которых самому становилось смешно. Казалось, не было ничего проще, чем сойтись и позволить ему обнимать свои колени, целовать их через дырки мягкими, теплыми губами, согревая и… И одновременно с этим не было ничего более глупого, чем позволить этому случиться.

Он не позволял. Но заботливый нудеж хотел послушать.

В чужой машине пахло яблочным ароматизатором, и Слава невольно подумал, что в их машине пахло ими. Даже когда он возил в ней Макса и уже давно не возил Льва, он чувствовал эту странную смесь парфюмерных запахов: сандала и тропических фруктов. Там, в машине, это был единственный способ ощутить Льва немного ближе – ощутить его, как иллюзию. Теперь он был близко, но чтобы снова почувствовать его запах, нужно было прижаться к шее носом и сделать глубокий вдох.

Так делать нельзя. Поэтому они ехали в автомобиле молча, как будто Слава был не более, чем случайным пассажиром.

Спустя тридцать минут пути первым заговорил Лев.

— Ты плохо спал?

Слава повернулся к нему.

— Почему ты так думаешь?

— Выглядишь уставшим.

— Мне снился дурацкий сон.

— Какой?

— Как будто я нарисовал член на питерском мосту, как та странная арт-группа «Война», помнишь? Лет десять назад… И Бэнкси дал мне за это четыре миллиона, на которые я уехал в Америку, где встретил Якова и начал с ним встречаться, и это было поистине ужасно, хуже, чем у нас с тобой, и я каждый день своей жизни думал, куда мне от него деться, пока не догадался уехать в Новосибирск к сестре, она, кстати, была жива и встречалась со стриптизером из гей-клуба, которого Мики называл папой, не спрашивай, во сне всегда любая дичь кажется нормальной, так вот там, в кофейне, в той же самой, где мы были вчера, я встретил тебя впервые, и мы очень хорошо поговорили, ты был таким адекватным и говорил очень умные вещи, в общем, ты был гораздо умнее и приятней себя настоящего, я даже влюбился в эту версию тебя из сна, но, когда мы пошли гулять, меня пристрелили и я проснулся. Конец.

— То есть, эта версия меня кажется тебе тупой и неадекватной, да?

Слава закатил глаза:

— Версия тебя из сна точно бы так не спросила.

Лев хмыкнул. Помолчав, он сказал таким тоном, будто обиделся:

— Дебильный сон.

— Со снами такое бывает, — пожал плечами Слава.

Оставшийся отрезок пути Лев не говорил ни слова, и уже на повороте в сторону наркологической больницы Слава решил уточнить:

— Ты что, обиделся на сон?

Лев нервно проговорил:

— Я просто не понимаю, почему ты сказал, что отношения с Яковом были «даже хуже», чем со мной. Со мной что, такие ужасные, чтобы сравнивать с ними что-то ещё более ужасное?

— Господи, да прекрати, — Слава закатил глаза. – Это был просто сон.

Лев тяжело выдохнул, но кивнул:

— Ладно.

Когда они вышли из машины, Слава разглядел на Льве черный воротник рубашки, выглядывающий из-под пальто, но куда больше удивился джинсам и берцам. Его интуиция кричала, что дело плохо, а логика подсказывала, что на черном хуже видны следы грязи и крови.

Иными словами, ставя свою подпись под прошением забрать Мики из больницы под его ответственность, Слава прекрасно понимал, в чём он расписывается.

— Только чтобы Мики не пострадал, — попросил он, выходя из больницы вслед за Львом. – Слышишь?

— Он не пострадает, — заверил Лев.

И Слава действительно почувствовал себя спокойней.

Проводив сына до машины и, обменявшись парой колкостей со Львом по дороге, он уже начал отходить в сторону, когда услышал:

— Ты бы рваные джинсы зимой не носил.

Слава сбил шаг и улыбнулся – улыбнулся так широко, что не стал оборачиваться, чтобы не выдать своей глупой радости. Он ждал этой фразы больше всего на свете.

Теперь на ней продержится и весь оставшийся день.

Почти 15 лет. Лев [63]

Когда Лев был маленьким Лёвой, а Шева маленьким Юрой, они любили играть в песочнице в «червяков»: выкапывали из земли дождевых червей, разрубали их совковой лопаткой на части и наблюдали, как каждая из этих частей шевелится в отдельности. Зрелище было завораживающим, и Лёва долгое время верил, что червяки бессмертны и могут бесконечное число раз перерождаться из самих себя. Потом папа сказал ему, что черви редко регенерируют и большая часть из нарубленных кусочков – умрёт. Лёва расстроился и червей больше не рубил (а вот Юра – рубил, и со временем даже перешел на расчленение майских жуков).

Когда в кабинете психотерапевта Лев слушал историю Мики, он очень ярко представлял процесс шинкования Артура на множество мелких частей, а потом само удовольствие наблюдения, как каждая из частей тела шевелится в отдельности. И вскоре, конечно же, отмирает, ведь черви редко регенерируют.

Он вспомнил Якова, зажатого в углу душевой кабины, снова, как наяву, увидел струю крови, стекающую по его ноге.

Он вспомнил своё пробуждение в одной квартире с незнакомцем и свой страх, когда ширина ремня совпала с болезненными следами на запястьях.

Вспомнил ужас, который читал в чужих глазах. Вспомнил кошмар, который до сих пор преследовал его по ночам.

Представил, что Мики чувствует то же самое – изо дня в день, уже больше полугода. Может быть, у него есть своя Тень и свой кошмар. Может быть, трава – это и есть Тень?

Может быть, трава – это броня против неё?

Как алкоголь.

Как белые рубашки.

Как круглосуточный рабочий день.

Может быть, его сын может рассказать о нём гораздо больше, чем Лев способен осознать сам.

Он обнимал его, плачущего, говоря, в общем-то, какую-то ерунду – ерунду, которую говорят все родители, чтобы утешить ребенка. Он поймал себя на том, что говорил бы то же самое на что угодно: если бы Мики завалил экзамен, если бы потерял любимую футболку, если бы сломал руку.

Ну, не плачь, всё будет хорошо…

Льву самому становилось не по себе от того, насколько сильно эти слова ничего не значили. Он хотел бы сказать ему совсем другое – если бы мог. Если бы хватило смелости говорить.