- Ты почему не спишь?

Строгость получилась напуская, не такая настоящая, как с собственными детьми. Как будто он только прикидывался строгим. И Юля его раскусила, лукаво заулыбалась:

- А ты почему?

- Я… сейчас лягу.

Не соврал: диван в гостиной уже был разложен, он бросил на него подушку и одеяло, любезно предоставленные сестрой.

Юля посмотрела на кружку с розами.

- А что ты пьёшь?

- Чай.

Мики он говорил то же самое, когда тот звонил перед сном. Если верит пятнадцатилетний ребёнок, значит, и пятилетний поверит?

Но Юля, встав на цыпочки, потянулась к кружке:

- А можно мне тоже?

Лев поспешил отодвинуть дорогущий виски подальше от детских рук:

- Нет, это чай для взрослых!

- А можно мне обычный чай?

Юля, положив подбородок на столешницу, подняла на него голубые глазенки и посмотрела с такой мольбой о помощи, словно выпрашивала милостыню. У Льва дрогнуло родительское сердце – жалко стало…

- Тебе спать пора, - напомнил он, стараясь держаться строго.

- Я не могу уснуть.

- Почему?

- Ты шебуршишь.

- Я перестану ши… ш… вот это делать.

- Шебуршать.

- Да.

- Ты не умеешь выговаривать «шебуршать»?

Лев закатил глаза:

- Умею, конечно.

- Тогда скажи «шебуршать».

Лев впервые не понимал, в каком порядке ему нужно поставить буквы в слове, чтобы правильно его произнести. Странно, вообще-то он даже в детстве все буквы знал...

- Шебрш… Так, ладно, иди спать.

Юля опять повторила:

- Я не могу уснуть.

Лев подумал, что, если спросит: «Почему?», она опять скажет про «шебуршать», и всё начнется по второму кругу. Поэтому он спросил:

- И что делать?

- Можно с тобой посидеть?

- Я уже ложусь спать.

- Можно с тобой полежать?

- Зачем?

Она пожала плечами.

- Так спокойней.

- Может, ты тогда пойдешь к этим… - Лев замялся, вспоминая слово. – К своим родителям. И с ними полежишь.

- С ними я уже лежала раньше, а с тобой нет.

Лев тяжело вздохнул, скосил взгляд на свой «чай» и с мучительной жаждой подумал, как же хочется выпить. Он предпринял ещё одну попытку:

- Со мной лежать неинтересно.

Юля выпятила нижнюю губу в показушной обиде – жест, знакомый ему со времен воспитания маленького Мики. Только с Мики Лев был не подкупен: то ли от того, что уже привык к этим манипуляциям, то ли девчонок просто хотелось больше жалеть. Эта девчонка ещё и на Пелагею была похожа, как две капли воды…

Лев взял кружку в руки, скрипя сердцем вылил её содержимое в раковину, сполоснул и повернулся к девочке. Кивнул:

- Ладно, давай полежим.

Пока Юля перетаскивала из своей комнаты кукол, Лев менял белую рубашку на белую футболку, а брюки на пижамные штаны (чёрные). К моменту, когда он подошел к дивану, на его постельном месте были уже три женщины: Алёна, Майя и Джессика фон Де-Браун. Все они, разложенные в ряд, занимали его подушку. Джессика фон Де-Браун оказалась темнокожей, а у Майи была нестандартная фигура с пухлыми боками.

- Они тоже будут с нами лежать? – уточнил Лев.

- Да, - кивнула Юля. – Они мои подружки.

А потом всех их представила. Лев сразу же спросил о происхождении имени Джессики, на что получил ответ:

- Она американка.

- Но приставка «фон» используется в немецких фамилиях.

- Нет.

- Да.

- Нет.

- Да.

Юля сердито нахмурила брови:

- Зачем ты споришь с ребёнком?

- Ну извини.

Юля сдалась, объединив два факта в один:

- Она американская немка.

- Немцы не бывают чернокожими.

- Бывают.

- Нет.

- Да! – разозлилась Юля. – Не спорь!

- Почему ты отвергаешь знания? Я даю тебе новую информацию, а ты…

- Афронемцы! – перебила Юля. – Они называются «афронемцы»! – и показала ему язык.

Лев опешил:

- Откуда ты знаешь?

- Мне папа рассказывал. Мы с ним уже об этом спорили. Так что ты проиграл.

Лев, не желавший принимать поражение от пятилетней девочки, хотел ей рассказать, что они, эти афронемцы, ненастоящие немцы, а выходцы из африканских стран, но всё это звучало как-то нехорошо и отдавала теориями о «чистоте», поэтому он решил закрыть тему.

Он щелкнул выключателем, гася люстру в гостиной, и зажёг торшер над диваном, образуя вокруг Юли и её «подружек» оранжевое пятно света. Затем лёг рядом с ними, подперев голову рукой, и посмотрел на Юлю.

- А где я буду спать, если тут они?

Девочку проблема Льва не заинтересовала, она пожала плечами:

- Не знаю.

Лев шутливо цокнул:

- Вот так всегда.

- Как?

- Нигде мне нет места.

Он нервно посмеялся, чувствуя, как шутка выходит за рамки шутки. Юля, будто уловив это, посмотрела на дядю с серьезным сочувствием:

- Правда?

- Да нет…

- У тебя есть место.

Она потеснила кукол, освобождая чуть-чуть пространства на подушке. Сказала:

- Вот. Можешь лечь.

Лев аккуратно пристроился с краю – влезало ровно полголовы.

- Я вас сейчас уложу спать.

- И меня?

- Да. Будешь моим четвертым ребёнком.

- Как мило.

Юля натянула одеяло на своих кукол, проследив за тем, чтобы Льву тоже достался краешек, и, усевшись по-турецки, деловито сообщила, что сейчас будет петь колыбельную, а все остальные должны будут под неё заснуть. А потом вправду запела.

Это была неожиданная песня – не «Баю-баюшки-баю» и не «Спят усталые игрушки», которые Лев ожидал услышать от племянницы – нет, это была песня про сверчка: «За печкою поёт сверчок». А ещё она была про «сыночка», и тем страннее, что её пела Юля, которая вообще-то была дочкой, а значит, слышала от родителей другие колыбельные.

Лев даже перебил её:

- Откуда ты знаешь эту песню?

- Она есть на моём диске с колыбельными, - объяснила Юля. – Мне нравится, но мне не подходит. А тебе подходит, потому что ты сыночек. И потому что там про серого кота.

Аргумент про кота был неясен, но он посчитал, что не должен просить его пояснять. А девочка продолжила петь:

Ты спи, а я спою тебе,

Как хорошо там на небе,

Как нас с тобою серый кот

В санках на месяц увезет.

В санках на месяц увезет…

К следующему куплету она смахнула всех своих дочерей-подружек с подушки, устроилась рядом со Львом, обняла его, закинула правую ногу на его живот, прижалась щекой к груди и тихонечко допела куда-то в ложбинку между ключицами:

Ну, отдохни хоть капельку,

Дам золотую сабельку,

Только усни скорей, сынок,

Неугомонный мой сверчок.

Неугомонный мой сверчок…

Юля заснула быстрее Льва. Тот ещё час тихонечко дышал в темноте, не зная, как приноровиться к ребёнку, чтобы случайно не смахнуть её на пол, и как привыкнуть к этому сладкому щемяще-нежному чувству в груди, разлившемуся в нём, как горячее какао.

Он соскучился по детям.

Соскучился по мужу.

Соскучился по чувству, когда по-настоящему обнимают.

Зато, когда он наконец уснул, тень к нему не пришла. И он был трезвым.

Почти 15 лет. Слава [34]

Ваня и Мики плакали по-разному. У Славы была воображаемая градация слёз своих сыновей и, надо сказать, младший и старший сильно отличались друг от друга в этом вопросе.

Мики бывал раздражающим в своём плаче. Лет до семи он умел протяжно ныть, краснеть и рыдать без слёз, хныкать, как младенец, и закатывать истерики. Всё это Слава мысленно называл «ненастоящим плачем» - сын использовал эти техники только в выгодные для себя моменты: уговорить, надавить на жалость, выпросить, заставить… Настоящие слёзы Мики были очень тихими, как будто он не хотел, чтобы их кто-то заметил: сворачивался клубочком, дышал ртом (потому что нос забивало), а сам, тем временем, скулил в коленки. Такие слёзы очень легко просмотреть, и Слава (он был в этом уверен) пропустил как минимум половину случаев в жизни Мики, когда тот плакал. Просто потому, что не слышал, не видел, не обратил внимания.