Но, уходя, Нежата все же обернулся и посмотрел еще раз на светящиеся в сумерках белой корой стволы берез.

[1] Описание этого чудовища взято из книги Бань Кэ «Мифы Древнего Китая».

[2] 1 чжан — 3,33 м, 1 чи — 33,33 см.

[3] Голубиное дерево, давидия (лат. Davidia) — монотипный род растений подсемейства Ниссовые (Nyssoideae) семейства Кизиловые (Cornaceae). Единственный вид — Давидия покрывальная, или оберточная, или обертковая (Davidia involucrata). Они растут в Южной Центральной и Юго-восточной части Китая в смешанных горных лесах.

[4] Помо, «разбрызганная тушь», разновидность живописной техники, создаваемая за счет свободного перемещения туши по поверхности бумаги. Если вы что-то поняли из этого объяснения. В общем, размытая тушь, пятна, формирующие изображение, что-то в этом роде. Этот стиль придмал Чжан Дацянь (1899 – 1983), так что подобное сравнение анахронизм, но…

Глава 12. Сны просяной каши

Цзянчаюйши Ао благополучно выполнил поручение, объехав всю юго-восточную часть Хэнани, и в начале весны первого года Дуанпин вернулся в Линьань.

Все это время сияющая вода Дитайчжицзяна словно по капле проникала в его сердце, солнечными лучами подтачивая опасливое недоверие к чужому и непонятному — к тому, во что верил Чжайдао.

В конце весны Ао Юньфэн получил новое поручение Юйшитая, и отправился с проверкой в уезд Чанша провинции Хунань, так что смог встретиться со своей семьей. Они не виделись полтора года, но его дочке И-эр все еще не дали красивое имя. Сюэлянь очень хотела, чтобы имя придумал Юньфэн, но он слегка растерялся, увидев это толстенькое прыткое существо, и попросил время подумать, сославшись на то, что мало знаком с ребенком.

Однако общение с дочкой у Юньфэна не складывалось: девочка его побаивалась, да и сам он робел в ее присутствии. Зато Нежата неожиданно быстро нашел с И-эр общий язык. Он уже считался практически членом семьи, и вход в женские покои ему разрешался. Так что часто можно было видеть, как он играет с И-эр в мяч, качает ее на качелях, бегает с ней по саду или, взяв на руки, прогуливается по дорожке, с серьезным видом повторяя ее лепет, а она тычет пальчиком в нос то ему, то себе.

Сюэлянь, хоть и относилась очень ревниво к своему маленькому сокровищу, Нежате доверяла и часто сама с улыбкой наблюдала за их играми.

Близилась осень, отсрочка при служебной поездке, согласованная с высшими чиновниками Юйшитая, заканчивалась, и Юньфэну нельзя было больше задерживаться в Чанша, а имя для дочки он так и не придумал. Не то что его это сильно беспокоило, но Сюэлянь постоянно напоминала мужу о своей просьбе.

Как-то накануне отъезда Юньфэн разыскал Нежату в саду, где тот задумчиво смотрел, как И-эр перебирает камешки на дорожке, а потом вручает ему то один, то другой с очень довольным видом.

— Ты так подружился с девочкой, — заметил Юньфэн, подходя. — Все время с ней проводишь. Совсем обо мне забыл.

— Просто не хочу отвлекать тебя. Знаю же, сколько тебе сейчас нужно всего написать. Хотя, конечно, твоя дочурка невообразимо прекрасна, — и Нежата улыбнулся, принимая очередной камушек.

— Чем вы тут вообще занимаетесь? Сюэлянь будет сердиться, что И-эр возится в грязи.

— Разве же это грязь? — удивился Нежата. — Я всегда играл с камушками, и никто ничего не говорил… — и, глянув на Юньфэна, сдвинувшего брови, рассмеялся. — Ах, да, конечно, господин цзянчаюйши! Кто я такой? Простолюдин какой-то, нищий иноземец, мне положено было в грязи ковыряться…

— Ну что ты! — торопливо перебил его Юньфэн. — Я совсем не это имел в виду. Чжай-эр, послушай, я хотел тебя попросить: ты так хорошо знаешь И-эр… может, придумаешь ей имя?

— Имя? Как же его придумывают?

— Оно должно отражать какое-то благопожелание, например, или быть поэтичным названием какой-то черты характера…

— М-м, понятно… — Нежата задумался. И-эр надоело ковырять дорожку, и она, забравшись Нежате на руки, стала настойчиво призывать его пойти куда-то в заросли гардений.

— Так что же? — Юньфэн шагнул с дорожки следом за ним. С мокрых от утреннего дождя листьев сыпались капли. — Мы же промокнем!

— Дёись, дёись! — радовалась И-эр, шлепая ладошкой по растопыренным веткам.

— Она так славно говорит, — сказал Нежата. — Может, назвать ее Благоречивая? Шаньхуа?

— Чудесное имя, — согласился Юньфэн. — Только давай выбираться отсюда на дорожку. И кстати, как ни приятно тебе общество этой милой барышни, все же надо собирать вещи. А вон и нянька сюда спешит: наверняка ребенка пора или кормить, или спать укладывать — что там у них обычно принято делать?

— Жаль, — вздохнул Нежата, отдавая девочку няньке. Та торопливо удалилась в сторону женских покоев.

— Если тебе так жаль с ней расставаться, то не хочешь ли оставить свои мысли о возвращении на родину? Ты будешь жить с нами, а лет через четырнадцать, когда Шаньхуа станут делать взрослую прическу, ты можешь жениться на ней.

— Да что ты! — Нежата замахал на него руками. — Я не могу жениться.

— Почему же? — продолжал Юньфэн, внимательно глядя на Нежату. — Разница в возрасте, конечно, большая, да, но ты сможешь взять ее наложницей. Я вовсе не буду возражать.

— Нет, я не могу, потому что… гм… я… Я, конечно, не приносил обеты, но уже принял малый постриг, когда собирался остаться в монастыре навсегда, — Нежата потупился, перебирая и рассматривая камушки в ладони. — Значит, я просто обещаю жить чистой непорочной жизнью, посвятив себя Богу. Это еще не обеты, которые нельзя нарушить, но обещание, которое не хочется нарушать.

— М-м, понятно, — вздохнул Юньфэн. — Можешь считать мои слова неудачной шуткой. Прости.

— Ты прости. Ты же не знал…

***

Вернувшись в Линьань, они были потрясены следами страшных пожаров, охвативших город в их отсутствие. Город с трудом приходил в себя, тяжело залечивая ожоги.

Когда Юньфэн сдал отчеты, как раз пришло время шоуицзя — «отпуска для получения теплой одежды в девятый лунный месяц». Так что на семь дней Юньфэн оказался предоставлен себе, и они с Нежатой решили снова посетить монастырь Линъиньсы и старичка отшельника, как просил Ди-тай. Уже начинался сезон выпадения инея, и рано утром, когда друзья вышли из ворот Монастыря прибежища душ, под ногами похрустывала белая трава, еще не тронутая теплым светом. Солнце, выныривало из-за горных хребтов, торопливо расправляя крылья, чистило перышки, умывалось прозрачной голубизной рассвета.

Желтые, красные, зеленые деревья, пушистые от инея, отмирали, сверкая в холодных еще лучах, начинали дышать, перешептываться.

Друзья шли молча, наслаждаясь пронзительной красотой утра, исполненного благодарности за свою неповторимость.

Когда проходили вдоль реки, Нежата внезапно остановился, долго смотрел на воду, колышущую водоросли, на трепещущие кусты, мокрую траву.

— Как бы сохранить это сокровище в сердце навсегда? Чтобы, даже далеко отсюда всегда можно было вернуться в это утро, дышать этим воздухом, любоваться небом, горами, заводями цвета цин…

— Зачем же быть далеко отсюда?

— Ну мало ли… К тому же нельзя ведь всю жизнь простоять здесь, над рекой.

— Человеку, конечно, нельзя.

— Вот я и говорю…

— Можно нарисовать. Берешь тушь, кисть, лист бумаги и рассказываешь обо всем, что увидел и что почувствовал в это мгновение. А потом повесить свиток на стену.

— Я пока не очень научился.

— Почему же? У тебя хорошо получается, — возразил Юньфэн, наблюдая, как Нежата сходит к реке и, присев на камень, опускает пальцы в воду. — Зачем ты так делаешь? У тебя же руки замерзнут.

— Я просто хочу пить, — отозвался Нежата.

— Господин, — вставил Саньюэ. — Может, сделаем привал? Приготовите чай: здесь прекрасный вид.

— Чжай-эр, а ты что думаешь?

— Кажется, нам не обязательно спешить? Можно и в самом деле здесь отдохнуть, — согласился Нежата.

Так, не торопясь, время от времени останавливаясь и любуясь видами, они добрались до хижины Цуйчжу-иньши. Старичок, прикрыв глаза, сидел на соломенной циновке под старым утуном.