***
Ао Юньфэн и Нежата ужинали, и Юньфэн вдохновенно рассуждал об изысканной поэзии Ду Фу, об отличии ее от стихийного, не признающего границ творчества Ли Бо… Вдруг в кабинет заглянул Саньюэ и сообщил, что пришла Пинъэр.
— Что ей нужно? — резко спросил Юньфэн, прерванный посреди фразы бесцеремонным слугой. У него испортилось настроение, едва он услышал о служанке жены. Саньюэ небрежно пожал плечом:
— Она к вам пришла, господин. Сами ее спросите.
— Ты бессовестный грубиян, — Юньфэн покачал головой. — Так говоришь со своим господином! Когда-нибудь ты поплатишься за это. Поди и спроси ее.
— Она говорит, это дело не для моих ушей и ей необходимо переговорить с вами.
— Хорошо, пусть войдет, — обреченно согласился Юньфэн.
Нежата молча наблюдал за ним, испытывая и жалость, и неловкость.
Войдя, Пинъэр, нежно благоухающая, нарядная, как цветок, склонилась в почтительном поклоне.
— Ну, что там надо твоей госпоже? — нетерпеливо обронил Юньфэн.
— Госпожа просит вас прийти к ней сегодня после ужина. Она разучила новую мелодию и хотела вам сыграть.
— Я не приду.
— Но господин, госпожа очень печалится, она так старается для вас! Почему вы такой жестокий?
Юньфэн молчал. Ему не только не хотелось сегодня видеть жену, его брала досада на то, что его законное нежелание с ней встречаться всегда воспринималось близкими как бесчувственность и жестокость. Кто бы подумал о том, что чувствует он? Сюэлянь страдает, Сюэлянь несчастна! А он? Разве он счастлив с ней? С этим вечным чувством вины…
— Юньфэн-сюн, — позвал Нежата. — Может, ты все же заглянешь к госпоже Сяхоу? Это ведь не так уж и трудно?
— Не пойду, — отрезал Юньфэн. — Я не приду сегодня. Так и передай своей госпоже. И пусть она меня не приглашает. Когда захочу, тогда и явлюсь.
Пинъэр чуть не плача ушла от него, бормоча, что до появления этого господина Не все было совсем по-другому. И потом под окном сквозь слезы жаловалась Саньюэ на колдовство и дурные глаза цвета воды.
Нежата закрыл лицо ладонями. Юньфэн коснулся его плеча:
— Не слушай ее. Ты тут ни при чем. Просто у меня сегодня нет настроения слушать музыку.
— Может быть, все и так, но сейчас она наговорит всякого госпоже Сяхоу… Мне бы так не хотелось, чтобы у вас из-за меня портились отношения.
— Какие еще отношения! Почему из-за тебя? Мне всегда досадно… нестерпимо досадно, когда я думаю о ней. Зачем она вышла за меня замуж? Я ведь отказал им! Меня разбирает злость при воспоминании об этой постыдной свадьбе, — Юньфэн отвернулся, закусив губу.
— А тебе не кажется, что эта досада из-за уязвленной гордости? — вдруг спросил Нежата.
— Пускай! Но разве я не имею права на чуточку гордости? Разве мне нельзя хоть что-то решать в своей жизни самому? В конце концов, женитьба разве не касается в первую очередь меня?
— Вроде бы все так, но… Все же твоя женитьба на Сюэлянь касалась и ее. Весь город знал о вашем сговоре, так что…
— О помолвке не было официально объявлено. Я вообще не был обязан на ней жениться.
— Но подумал ли ты о ее чувствах? Почему она хотела выйти за тебя замуж и даже несмотря на твой отказ все же решилась уговорить отца?
— А она подумала ли о моих чувствах?
— Мне кажется, тут ты не прав. Может, тебе просто трудно принять то, что ей не важно, как ты сдал экзамен? Ей просто нужен был ты, а не многообещающий молодой чиновник.
— Нет, вовсе не я ей был нужен, а тот Ао Юньфэн, которого она придумала себе, слушая мою игру на цине.
— Почему ты так думаешь?
— Она ничего не понимает в моих стихах.
— М-м… А кто понимает?
— Ты.
— Ты уверен?
— Давай проверим. Вот, прочти, — Юньфэн, порывшись в каких-то бумагах, протянул Нежате лист. Нежата прочел:
Смеркается, и в темном кабинете
Я у стола спешу зажечь светильник.
Мир съежился до книги в тусклом свете,
Так против мрака робкий свет бессилен.
Прислушиваюсь к шорохам снаружи,
К дыханью засыпающего сада,
И тишина, натягиваясь туже,
Звучит в душе непостижимым ладом:
Трепещет он, оборванный, неровный,
Так тесен, темен, нестерпимо узок…
…Войдет слуга и, растопив жаровню,
Немножечко ослабит этот узел.
Нежата вопросительно глянул на Юньфэна, встретив его испытующий взгляд.
— И что ты скажешь?
— Что ты хочешь услышать?
— О чем это?
— Об одиночестве, которое не может разрушить даже присутствие человека рядом. Потому что человек находится вне, он не способен проникнуть в душу и исцелить ее. На самом деле это может только Бог, но Он войдет в душу, лишь если ты Его туда пустишь…
О страхе, что одиночество никогда не закончится, а будет только разрастаться, затягиваясь все туже, ведь ты не можешь пустить к себе в сердце Целителя, пока не откажешься от гордыни. Пусть не избавишься, но хотя бы скажешь себе, что она тебе не нужна. Тишина здесь равна одиночеству, потому что в одиночестве нет звуков человеческого голоса.
— Ты понимаешь…
— А что тут непонятного?
— Знаешь, что Сюэлянь сказала? «Должно быть, это очень красивая мелодия. Ты записал ее?»
— Но эта мелодия вполне может быть красивой, если очистить ее от страха и гордости.
— Только это ведь очень трудно.
— Конечно. Это очень, очень трудно, — Нежата вздохнул. Похоже, Юньфэн не собирался менять отношение к своему браку, по крайней мере, перед Нежатой. Даже разговор увел в другую сторону. Нежата мысленно перебирал все, что знал об отношениях мужчины и женщины, о семейной жизни, и вдруг вспомнил письма Иоанна Златоуста к Олимпиаде, гимн девству во втором письме.
— А знаешь, — сказал Нежата, глянув на Юньфэна. — Один святой так вот рассуждал. Он говорил, мол, девство такое великое дело, что Цзиду, сойдя с неба для того, чтобы людей сделать ангелами, все же не решился сохранение девства возвести в закон, хотя даже умирать за веру повелел. То есть Он считал, что умереть легче, чем сохранить свое тело и душу в чистоте. И святитель Иоанн приводит в пример таких великих ветхозаветных праведников, как Моси, Яболахань и Юэбо[4], которые перенесли множество скорбей, преодолели человеческую природу, но все же имели жен, не отважившись приступить к подвигам девства и предпочтя покой, какой дает брак.[5]
— М? — Юньфэн был удивлен этой речью. Прежде их разговоры никогда не касались подобных тем. — Хочешь сказать, что я не мог бы сохранять помыслы в чистоте? А ты можешь?
— Я… у всех ведь разная природа, разное устроение… — смутился Нежата. — Это же не значит, что я лучше, чем ты. Я тоже ведь знаю про то… ну, про этих мерзких жуков, ползающих внутри. И…
— Много ты там знаешь, — хмыкнул Юньфэн. — Про жуков… Но ты в чем-то прав. Сюэлянь — лучшая для меня жена, ведь она меня любит. Стала бы другая терпеть мое равнодушие, мои причуды? Я бы точно не нашел никого, кто был бы мне по сердцу.
— Значит, ты тоже ищешь равноангельского, бесстрастного жития? А я тебе говорю тут про трудность девства, — сокрушенно проговорил Нежата.
— Нет, какое там бесстрастное житие, — махнул рукой Юньфэн. — Ты и в этом прав. Я не сумел бы держать в чистоте помыслы, и эти жуки доставляли бы мне большие неприятности, если бы не Сюэлянь, хотя на самом деле… — он вдруг замолчал, стиснув пальцы. — Нет, вовсе не стоит об этом говорить.
— Прости, я не хотел огорчать тебя! — поспешно отозвался Нежата, касаясь его руки. — Просто госпожа Сяхоу такая заботливая, она так внимательна к тебе, так предупредительна, а ты всегда отмахиваешься от нее. Со стороны это выглядит очень… Это заставляет испытывать неловкость. Но я тебя так хорошо понимаю! — горячо продолжал он. — Я ведь тоже так говорил с одной девушкой, очень хорошей и доброй. Но я-то тогда хотел уйти в монастырь, и думал, она меня понимает… На самом деле, я не испытывал ответных чувств. Разве могло выйти у нас что-то хорошее?
— Вот и я о том же, — согласился Юньфэн. — И у нас ничего хорошего не вышло.
