- Я считаю, что очень сильная концовка, товарищ Сталин,- пробую на слух последние фразы.- 'Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами'. Такие слова следует высечь в граните. А вот обращение не очень, что это - 'граждане и гражданки'?...
'Помнится Молотов даже сказал - грАжданки. Нет, обращение от 3 июля было сильнее'.
- ... Мне кажется, что надо не сразу чохом разделяя лиш по полу, а ко всем и к отдельно каждому обратиться - 'Товарищи! Граждане! Братья и сёстры! Бойцы и командиры нашей армии и флота'! А дальше, если тезисно, то: наша страна вступила в смертельную схватку с сильным и коварным врагом; лёгкой победы не будет, для её достижения мы должны напрячь все свои силы на фронте и в тылу. Мы должны организовать всестороннюю помощь Красной Армии, обеспечить всем необходимым, подчинив интересам этого дела всю свою работу. Все силы на разгром врага! И ещё, я против упоминаний о 'порабощённых' народов. Мы должны понимать, что началась война и перед нами стоит враг, который пришёл грабить и убивать...
- Я категорически против последнего тезиса,- Молотов стучит ребром ладонью по столешнице, едва не роняя пенсне,- очевидно, что для товарища Чаганова нет никакой разницы между угнетёнными и угнетателями, рабочими и буржуазией.
- Мы обращаемся к советскому народу, товарищ Молотов,- стараюсь не повысить голос я,- в этом обращении каждое слово должно бить точно в цель, а подобные отступления расхолаживают людей, дают ложную надежду.
- Эту выступление будут слушать во всём мире!- Лицо наркома покрывается красными пятнами.- Трудовой народ в Европе должен знать, как к нему относится советский народ. Без включения в речь тезиса о нашей солидарности с порабощёнными народами я выступать не буду!
'Это он зря так сказал',- замечаю, как мгновенно вспыхивают огнём глаза вождя.
Берлин, Вильгельмштрассе 101,
Главное Управление Имперской Безопасности.
17 мая 1941 года, 22:30.
- ... К сожалению, рейхсфюрер,- Мюллер опускает глаза,- беседы с генералами ничего не дали. Все они держатся твёрдо, повторяют как под копирку: 'Получил Директиву тогда-то', ' ознакомил с ней согласно лиц согласно списка', 'никого не подозреваю'. Исключение составляют лишь трое командующий группой армий 'Юг' фельдмаршал Рейхенау и командующий второй танковой группой генерал-полковник Гудериан и командующий 4-ой армией фельдмаршал фон Клюге. Первый - подозревает всех своих подчинённых, второй и третий- подозревают друг друга. Однако никаких конкретных фактов никто из них привести не может. Кроме того есть подозрение, что недавно назначенный на свой пост Рехенау просто не нашёл общего языка с подчинёнными, а двое последних - конфликтуют из-за разногласий по поводу военных планов, в составление которых они принимают участие. Похоже придётся привлечь больше людей для более глубокой проработки связей...
- Это не вариант, время не ждёт, фюрер дал нам только двое суток на поиск шпиона, который передал русским наш оперативный план.- Гейдрих вскакивает со стула и начинает нервно ходить взад-вперёд по кабинету.- У нас нет времени на выявление связей, мы должны выявить шпиона, и быстро освободить невиновных, на востоке их ждут войска.
- ... В таком случае, рейхсфюрер,- согласно кивает шеф гестапо,- можно будет ограничиться лишь разбором личных дел подозреваемых, , быстроотобрать среди них несколько наиболее перспективных и уже ими заняться на допросах вплотную. Прошу разрешения применить к ним третью степень устрашения.
Гейдрих замирает будто натолкнувшись на невидимую преграду, но через секунду кивает:
-Хорошо, но попробуйте начать с первой степени, без членовредительства. И чтобы всего не более двух-трёх человек. Действуйте, штандартенфюрер.
* * *
'Нет, пожалуй, заснуть не удастся,- командующий 49-м горным корпусом генерал Людвиг Кюблер рывком садится на кровати, ступает босыми ногами на холодный дощатый пол и в темноте тянется руками к мундиру, аккуратно повешенному на спинке, стоящего рядом стула.
Обстановка на границе за последние дни обострилась до крайности. С утра вчерашнего дня валом пошли сообщения, что русские отводят сапёрные части, работавшие на строительстве укреплений на границе в зоне ответственности корпуса от Ярослава до Перемышля, в тыл, а после обеда туда же потянулась и пограничная стража. Их место тут же заняли стрелковые части, но этим дело не ограничилось: с наступлением темноты посты наблюдения охранных дивизий на левом берегу реки Сан начали отчётливо фиксировать шумы танковых двигателей на шоссе со стороны Любачева и Яворова.
'А тут ещё вызов всего армейского командования в Берлин,- генерал в кромешной тьме наощупь быстро по-солдатски облачается в форму и, уже полностью одетый, щёлкает электрическим тумблером,- такое ощущение, что мы при планировании наших действий полностью исключаем возможность, что русские ударят первыми, ведь штаб армии находится в 50-и километрах от границы в Жешуве, мой штаб Ланьцуте- в 35-и, а 68-й дивизии в Пшеворске вообще в 12-ти. Последний, по-сути, это в пределах дальности стрельбы русских гаубиц, очень самонадеянно. Какой гений всё это запланировал'?...
- Господин генерал,- в комнату, едва не столкнувшись с Кюблером, влетает адъютант,- прошу прощения, вас срочно вызывают в штаб! Только что доставлен русский перебежчик. Ему стало известно, что русские собираются напасть на нас в 5 часов утра!
'Как чувствовал',- генерал рукой решительно отодвигает с пути адъютанта.
- Пусть представится кто он такой, номер части и так далее,- сходу бросает переводчику командующий корпусом, остановившись перед босым, дрожащим от холода увальнем лет двадцати в нижнем белье,- и дайте ему, наконец, какое-нибудь одеяло.
- Это рядовой Лисовец из 92-го полка 97-ой стрелковой дивизии, господин генерал,- отвечает переводчик, закончив тяжёлый, с многократными повторениями вопросов, разговор с перебежчиком.
- Почему так долго, он вас не понимает или вы его?- хмурится Кюблер.
- Виноват, господин генерал,- смущается переводчик,- пленный говорит на местном наречии, он несколько отличается...
- У него есть с собой какие-то документы?- нетерпеливо прерывает его он.
- Никак нет, господин генерал, нижние чины Красной Армии не имеют никаких документов, удостоверяющих их личность.
- Откуда ему стало известно о планах командования?
- Русский служил почтальоном во взводе подвижных средств связи при штабе полка, господин генерал. Вчера в полдень он слышал разговор двух офицеров о начале войны в сегодня в 5 часов утра, испугался, дождался ночи и в полночь переплыл реку. Русский утверждает, что пограничная стража отведена в тыл.
- Понятно, пусть им займутся в разведотделе,- разочарованно цыкает зубом Кюблер, поворачиваясь к двери и делая призывный знак начальнику штаба корпуса.- Что думаешь, Рудольф, перебежчик говорит правду?
- Я в этом уверен, Людвиг,- кивает тот, следом за командующим выходя на воздух во двор,- но это всего лишь слова. Не представляю, чем их можно подтвердить в донесении в штаб армии.
- Сделаем так, Рудольф. Звони в штаб армии, коротко докладывай о перебежчике и его показаниях. Проси разрешение на приведение войск корпуса в боевую готовность. Туда же в Жешув отсылаем этого русского, пусть они теперь с ним разбираются. Нам надо думать о том, что мы можем сами предпринять прямо сейчас, так как я уверен, что разрешения такого нам вот так сразу не дадут.
- Я тоже так думаю, Людвиг.- Начштаба ёжится от ночной прохлады.- Что предпринять? Начать минирование мостов через Сан у Ярослава, Родымно и Перемышля мы не в праве, да и не успеть даже если предположить невероятное, что нам это разрешат - до пяти осталось всего лишь два с половиной часа. Усилить войска, особенно на направлении Ярослав-Жешув, нам просто нечем. Теоретически это может сделать лишь 68-я дивизия, но она и так растянута по границе на сорок километров. 257-ая дивизия находится ещё южнее, а её участок ответственности даже больше, чем у 68-й. Резервы 17-й армии, две пехотные дивизии находятся в ста километрах западнее, наши две горные - у Кракова, а легкопехотная - западнее Вены.
