- Да... - едва выговорила изумленная Кларисса.
- Вот поэтому, госпожа моя. Вы играли в куртизанку, вы добивались моей благосклонности, вы подошли ко мне близко-близко - и не побоялись взяться за кинжал. Ради тех, кого любите. Кларисса, мы с вами из одного племени.
- Нет, герцог, я не ваша... - но у нее не было ни одного достойного возражения, только бессильное упрямство.
- Разумеется, - Скоринг опустил руки и сделал полшага назад. - Вы мне не рабыня и ничем не обязаны. Вы можете уйти и не возвращаться. Я не причиню вам вреда. Вы вольны идти к золотому герцогу...
- За что вы так ненавидите Реми? - изумилась женщина.
Она опустила руку на тонкий, не толще удилища, ствол кофейного дерева. Растеньице обиженно качнулось, темные глянцевые листья с удлиненными кончиками затрепетали. Клариссу и Скоринга теперь разделяла усыпанная мелкими пестрыми камешками дорожка; она заметила, что герцог-регент наступил на стилет. Он уже полностью справился со вспышкой чувств, исказившей лицо до неузнаваемости. "Быстро, слишком быстро для искренней ненависти", - подумала Кларисса. Впрочем, герцог всегда был быстр.
- Это неважно. Впрочем... вы так хотите это знать, а я хотел бы видеть его лицо, когда вы расскажете ему. Прежде всего скажу - я не хотел убивать герцогиню Алларэ, но нисколько об этом не жалею. Я лишь взял жизнь за жизнь, но чтобы защитить будущего короля, а не походя, даже не заметив того...
- Смерть Анны Агайрон - его рук дело?
- Да, и все было проделано так глупо, что показания герцогини указали бы на истинного отравителя. Самое нелепое, что метил он не в Анну, а в Мио.
- Жизнь за жизнь? - напомнила Кларисса.
- У меня была сестра-близнец. Ее давно забыли. Ваша Ханна красива, а Ирма была тоже высокой, но слишком неуклюжей. Еще она была очень похожа на меня. Что простительно мужчине, то уродует женщину. Дурочка влюбилась в герцога Алларэ. Ему было семнадцать, он упивался поклонением дам и господ столицы. Ирма... для него она была лишь некрасивой навязчивой девицей. Он публично оскорбил ее и отверг. Другая бы поревела и утешилась, но сестренка... - Скоринг повернул голову в сторону. Тяжелый правильный профиль - впору на монету, и такой же неподвижный. Голос и выражение лица слишком уж расходились между собой. - Она покончила с собой. Я тогда был на Западном фронте. Отец запретил мне мстить, сказав, что это запятнает честь семьи. Для всех Ирма просто утонула, несчастный случай.
- Но вы еще и приказали пытать его!
- Я делал это сам. Мне нужна была исповедь...
- Герцог Гоэллон не простит вам смерти Мио, - вздохнула Кларисса.
- Я знаю, - пожал плечами Скоринг. - Знаю, но не жалею об этом. Моей сестре было далеко до герцогини Алларэ, но разве любить можно только золотых девочек?
Кларисса замолчала, поплотнее закутав плечи накидкой. Поблизости от герцога-регента вдруг стало холодно, невзирая на всю духоту зимнего сада.
- Спрашивайте, госпожа моя, дальше. У вас ведь много вопросов.
- Не сейчас, - покачала головой Кларисса. - Мне нужно обдумать услышанное.
- Думайте, сколько сочтете нужным. Поверьте только, что вам я не лгал.
- Что у вас за кольчуга?
Герцог Скоринг резко рванул вверх рубаху. Кожу обливало тонкое стекло, совершенно прозрачное. Блики подчеркивали рисунок мышц.
- Я знаю, откуда это... - шепотом сказала госпожа Эйма.
- Разумеется, знаете. Ученица старухи Алларэ не может не знать.
- Об этом я тоже могу рассказать? - она шутила, но уже решила для себя, что не станет ни о чем подобном говорить Реми. Слишком многое нужно узнать, проверить, свести концы с концами. Если Скоринг солгал...
- Конечно. Алларэ попросту не поймет, а герцог Гоэллон едва ли не догадывается сам. Я дал ему вполне недвусмысленный знак. Он даже верно меня понял.
- Урриан... я никак не могу понять, чего вы хотите! - Кларисса шагнула вперед и осторожно прикоснулась к тому, что герцог Скоринг назвал кольчугой. Теплое стекло, гибкое и очень прочное, наверное. Острие стилета не оставило на нем даже царапины, а ведь она била сильно.
- Я могу и рассказать вам. - "Можешь, конечно. Только я сначала должна понять, насколько можно тебе верить. Есть ли в твоих словах хоть толика правды, или все это игра, где я - вожу, у меня глаза завязаны платком, а ты прячешься, ускользаешь, обманываешь...".
- Вы сказали, что не лгали мне. А кому лгали?
- Всем, - усмехнулся регент, поправляя воротник. Рубин в герцогском перстне отбросил алый блик. "Не знаю лжи!" - вспомнила Кларисса девиз рода Скорингов. - Отцу, королю, Араону, этому... горе-засланцу герцога Гоэллона, бастарду, "заветникам"...
- Ну и как я могу верить, что мне вы не лжете? - топнула ногой женщина; хрустнул под ногой сырой гравий. Скоринг развел руками - устало, равнодушно.
- Не вижу способа вас в этом убедить. Идите, госпожа моя, вам нужно отдохнуть. Я всегда буду рад вас видеть.
- Один монах пригласил к себе в гости другого. Ночь была студеная, и приглашенный замерз до полусмерти под дверью. Наконец постучал он в дверь кельи, и спросил: "Брат, разве не сам ты пригласил меня?". Тебя, ответил монах, но не твою гордыню...
"Послушник Эрин" расхохотался так, что его могли услышать на всем этаже, плюхнулся на лавку и улегся затылком на колени брата Жана. Веревку, стягивавшую волосы на затылке, он опять где-то потерял, так что перед старшим воспитателем оказалось создание, мало гармонировавшее с суровой обстановкой кельи послушника. Не то хорошенькая девица с пышными бледно-золотыми волосами вокруг прелестного лица, не то вестник Сотворивших, решивший вдруг поваляться на лавке. На коленях у брата, которому вменялось в обязанности призывать его к порядку.
В любом случае ясно делалось, за что Элграса уже назвали "нестроением ходячим".
- Притча, конечно, содержит в себе шутку. Но... - брат Жан поколебался, - ржать над ней не подобает, ибо вы не конь, а юноша. Также не подобает и принимать чересчур вольные позы, дабы не смущать братию.
В широко распахнутых глазах мелькнула слишком уж взрослая, понимающая насмешка - но еще по-детски безжалостная. Вместо того, чтобы встать, послушник повернулся набок, поймал ладонь Жана и опустил себе на щеку.
- Вы-то не смутитесь. А мне здесь... одиноко.
Понять подростка было несложно. У Жана было двое старших братьев и сестра, все дети держались вместе, постоянно возились, почти каждую ночь спали в одной постели. Об одиночестве и мечтать не приходилось - не было такого повода, да и слова такого не было. Оказавшись в монастыре, он словно ухнулся с разбегу в прорубь: обжигающий холод обращения, границы уставов, стены, двери... и пусть даже почти всегда холодная пустая тишина была желанной - после часов тяжелых занятий, после работ по хозяйству, - все же Жану тогда недоставало человека, которому вот так, запросто, можно положить голову на колени.
- Хорошо, пусть так. Но больше не пугайте остальных.
- Ладно... Его высокопреосвященство еще не вернулся?
- Вернулся. Но подумайте, может ли он слишком часто приглашать вас к себе. Сколько в Тиаринской обители послушников?
- Шестьдесят два.
- Именно. И обычно они вообще не видят архиепископа. Разве что издалека. А если некий сеорийский мальчик зачастит к его высокопреосвященству, то что подумают остальные?
- Что это его сын?
Брат Жан слегка шлепнул мальчишку по губам. Элграс обиженно надулся, сел и по-жеребячьи тряхнул головой.
- Следующий раз вы седмицу проведете в подвале за подобные речи.
- Я же пошутил...
- Это была дурная шутка, - отрезал монах.
Старший воспитатель встал и прошелся по келье. Никаких поблажек послушнику Эрину не сделали, разумеется. Вся обстановка состояла из широкой деревянной лавки с тонким шерстяным одеялом, табурета и стола с подсвечником и кувшином для воды. В углу у двери был вбит крюк. Больше - ничего; беленые стены, усыпанный осокой пол. Однако ж, принц и здесь ухитрился навести свой порядок: стол подтащил к лавке так, что мог класть на него книгу или свиток, не поднимаясь с ложа, на табуретку накинул привезенный с собой из монастыря Святого Иллариона потрепанный плащ с золотым шитьем.
