Старший Гоэллон просил Ларэ понять, что происходит во дворце, но выбрал негодного помощника. Вспомнив об этом, Фиор вздохнул. Все творилось прямо у него под носом, но господин комендант ничем себя не выдал. Да, во дворце стало много бруленцев и скорийцев, но в том не было ничего удивительного; да, принц Араон все сильнее заносился и вел себя так, словно вот-вот сядет на трон, а отец им гордился и поощрял подобные замашки - тем не менее, жизнь шла вполне обыденным чередом...
...потом прогремел взрыв.
Сегодня прогремели трубы герольдов.
- Реми, я думаю, что мы должны отправить приглашение брату вашего доносчика.
В детстве Ханна Эйма хохотала над сказками про Простака-Все-Невпопад, которые представляла для нее нянька, свернув тряпичную куклу из старого платка. История дурачка, который на свадьбе плакал, на похоронах плясал, на сборе урожая советовал затянуть животы, а нищим - процветать вовеки представлялась очень забавной.
- Идет Простак-Все-Невпопад, видит, утопленников хоронят. Таскать, говорит, вам - не перетаскать. Тут его опять побили...
Увидев такого Простака воочию, Ханна едва не заплакала. Герой нянькиных сказок хоть был простецом, а не сидел на троне. Его величество король Араон III словно вылез из той уморительной истории, только вот на голове у него был венец Аллиона, а любое нелепое пожелание могло стать указом, написанным на гербовой бумаге и подкрепленным Большой печатью.
Подросток, которому еще не исполнилось шестнадцати, был невероятно несуразным. И с виду он оказался неловким - ни одежды, пошитые лучшими портными, ни его попытки выглядеть величественным, не могли спрятать дурную осанку, щуплое тело и дрожащие руки; и в душе у него, наверное, играли три безумных музыканта, а король пытался плясать под три мелодии сразу. Потребовав обед, он через два десятка минут уже требовал унести приборы, говоря, что не голоден - успевал нахвататься сладкого печенья. Звал художников, чтобы позировать для портрета, и не мог усидеть на месте и половины часа, бранился, повергая живописцев в трепет, потом велел их прогнать. Фрейлины и камердинеры сходили с ума, пытаясь угодить прихотям его величества за тот короткий срок, что Араон еще помнил о них.
Пил этот подросток, как не пили и при дворе графа Къела владетели зрелых лет, а потому каждое утро походил на грязную половую тряпку... если бы тряпка умела стонать, ругаться и угрожать казнью всем, кто немедленно не облегчит его страдания.
"Горе-Злосчастье", называла его про себя Ханна.
При всем при том юный король не был по-настоящему зол. Да, он бранился, топал ногами, грозился всех перевешать и отрубить головы, сослать и отдать палачам, но забывал об этих обещаниях уже через час-другой. Чтобы спастись от его гнева, достаточно было спрятаться до вечера. По здравому размышлению, старшая фрейлина пришла к выводу, что перед ней до мозга костей несчастный, а потому капризный и нервный ребенок, и обращаться с ним надо соответственно.
Из рассказов отца и мачехи Ханна узнала, что королева Астрид никогда не уделяла сыну и толики материнской любви. Как вскрылось недавно, она и не была матерью белобрысого Горя-Злосчастья. Это отлично объясняло, почему она едва ли не после родов отдала его нянькам и гувернерам, а младшего принца не спускала с рук. Покойный отец же если и любил старшего сына, то любовью настолько удивительной, что Ханна предпочла бы подобной добрую искреннюю ненависть.
Сама она выросла под теплым уютным плащом отцовского обожания. Владетель Эйма когда-то искренне любил жену, а когда она умерла родами, оставив малютку дочь, растил ее сам. Что бы Ханна ни натворила, она знала, что отцовское прощение ей обеспечено, а худшей карой будет искреннее огорчение родителя. Даже когда пятнадцатилетняя доченька, переросшая к тому времени половину возможных женихов, заявила, что копье и охотничий лук ей так же милы, как пяльцы и канва, владетель Эйма только посмеялся, сказав, что Ханна вольна сама выбирать, чем занимать свои дни, если только это не будут заговоры против короля и Собраны.
Араона же, наверное, никто никогда не гладил по голове и не хвалил за какой-нибудь пустяк просто в знак родительской любви. Глядя на плоды подобного воспитания, Ханна иногда мечтала о том, чтобы со всем подобающим почтением возложить обе руки на шею королевы Астрид и сжать их, да покрепче. Уж если ты взяла из монастыря младенца-сироту и назвала его своим сыном, так изволь обращаться с ним, как с сыном!..
Ханна исподтишка показала кулак портрету покойной королевы. Статная черноволосая дама с рубиновой диадемой в волосах покорно стерпела такую непочтительность со стороны фрейлины-северянки. Что ей еще оставалось делать? Сойти с портрета у нее никакой возможности не было - кто же отпустит такую мерзавку из Мира Воздаяния? Демоны с такой сладкой добычей не расстанутся, пока все грехи не искупит.
Зазвенел колокольчик: его величество желает видеть старшую фрейлину. Девица Эйма вздохнула, потом показала королеве язык и резво направилась к спальне короля.
Араон сидел в постели, приложив к голове мокрое полотенце.
- Я болен... - простонал он. - Меня отравили!
Ханне очень хотелось рассказать его величеству о том, что если начинать с вина обычного, а заканчивать вином огненным, то можно и своими силами отравиться до смерти, не понадобится никакого яда, но вместо того она изобразила на лице ужас и присела в реверансе.
- Ваше величество, какой кошмар! Я немедленно позову медиков, а пока что выпейте настоя! - подсказанный приемной матерью травяной сбор из раза в раз оказывался чудесным противоядием.
- Не надо никого звать. Сядьте! - король кивнул на низкий пуфик у постели, и когда Ханна выполнила приказ, капризным хриплым голосом пожаловался: - Не хочу никого видеть. Мне все опротивели!
"Не все, - подумала фрейлина, - а твой регент тебе опротивел. А уж ты ему... он бы с большим удовольствием обошелся без тебя, но вот беда - печати должно ставить твое величество..."
- Если мне будет позволено сказать, ваше величество слишком много времени проводит во дворце. К услугам вашего величества лучшие кони, лучшие ловчие и сокольничьи, егеря и загонщики...
- Ненавижу охоту, - король наморщил нос.
- Тогда отчего бы вашему величеству не велеть устроить бал? - идея была рискованной, Араону еще полагалось соблюдать траур по отцу, но он, кажется, про это забыл еще до назначения девицы Эйма старшей фрейлиной. - Все красавицы Собраны будут танцевать для вас!
- Фу! - величество состроило рожу; Ханна про себя воззвала к Сотворившим, прося ниспослать ей толику терпения.
- Турнир фехтовальщиков? Поездка на воды? Большая королевская ярмарка? - "Да занял бы ты себя хоть чем-нибудь вместо бесконечного винопития и жалоб... допиваешься ведь до бесов и демонов!"
Капризный мальчишка вновь прижал ко лбу полотенце и застонал. Ханна тихонько вздохнула, посмотрела на затканный золотом балдахин над постелью. Багровое чудовище вызывало у нее желание взять в руки метлу и выколотить из него всю пыль, так, чтобы в королевской спальне перестало вонять перегаром вперемешку с затхлостью; жаль, что король шарахался от свежего воздуха и дневного света, как Противостоящий от доброй молитвы.
Самого же Араона ей уже давно хотелось макнуть сперва в горячую воду, а потом в ледяную, и туда-сюда - раз десять; так в Къеле издавна лечили острую меланхолию, которую еще называли "столичной придурью". Почтительности юный король у нее не вызывал с первого дня службы старшей фрейлиной. Обиженный на весь свет мальчишка, по которому плачут розги - вот и все величество; никакого величия. Кларисса говорила о том, что, вполне вероятно, этот тщедушный паренек отравил свою двоюродную сестру и по уши погряз в заговоре с убийством короля. Ханна в это готова была поверить. Такое величество с перепугу натворит чего угодно, а напугали его, наверное, еще в день родов - накрепко и навсегда. Его даже стоило бояться, но у девицы Эйма это никак не получалось.
