- Простите, Алессандр? - Синеглазый бастард изумленно воззрился на него. - Я вас не понимаю...
- Мне кажется, вы очень похожи на короля Аллиона, - заливаясь румянцем, объяснил молодой человек.
- Благодарю, вы чрезмерно добры, - теперь покраснел и Ларэ. - Когда вы увидите принца Элграса, поймете разницу между нами.
- Он не такой стеснительный? - кажется, в вино что-то подсыпали... хотел же сказать "скромный"!
- Да уж, этой черты он лишен, - улыбнулся, качая головой, Фиор. Кажется, бестактности он не заметил, хотя с господином Ларэ нельзя было за подобное поручиться.
- Я... я прощу прощения!
Еще одна мимолетная, грустная улыбка и прямой, все понимающий и прощающий, взгляд. Ларэ медленно поднял руку и коснулся плеча Саннио мягким, очень деликатным жестом.
- Не нужно, Алессандр. Я вас понимаю. Этот день и мы здесь... - Ларэ не закончил фразу, да и не нужно было; так даже лучше.
Саннио опустил голову, пытаясь как можно крепче удержать в памяти все детали мозаики. Голоса, слова, смех и удивленные восклицания, звон бокалов, цвета, запахи, обстановку - каждую частицу происходящего. Еще несколько минут, и все кончился. Все разойдутся, чтобы заняться общим важным делом, общим - но каждый будет играть свою роль, выполнять свою часть замысла, и, может быть, уже никогда они не соберутся вот так, вместе... кто-то погибнет, кто-то уйдет.
Странное, терпкое и сладкое, горькое и звонкое ощущение безвозвратно уходящих бесконечно ценных мгновений. Острое - до боли в груди, до слез под плотно сжатыми веками...
- И мы здесь, - повторил он, усилием воли заставил себя вскинуть голову и открыть глаза. Ларэ молча кивнул.
- Господа, в десять часов прошу вас собраться здесь же или сообщить, если это окажется невозможным, - заявил Рене, выйдя на середину комнаты. - Позвольте вас поблагодарить.
- За восемь дней вы добрались сюда из Сеории?
- Не вижу ничего удивительного в том, чтобы за восемь дней проехать около двухсот миль, это расстояние можно преодолеть и вдвое быстрее. Я же ехал несколько кружным путем. Вас не так уж просто было найти.
- На это и рассчитывал, герцог, - Эмиль смотрел на мужчину, сидевшего на кровати с большой миской черешни в руках. - Но вам удалось...
- Это не повод для удивления. Вот если бы я не узнал своего человека, встретившись с ним нос к носу - вы могли бы озадачиться. И то, что вы оказались именно на тенистых берегах благословенной Виены, тоже вполне ожидаемо. Черешня здесь отменная, правда?
- У меня не было другого выбора. Нас искали по всему Брулену.
- Я ведь и не говорю, что вы сделали ошибку, - очередная глянцево блестящая сочная ягода отправилась в рот. - Вы с Готье поступили совершенно верно. Я вам очень благодарен, Далорн. И за спасение принца, и за спасение Керо. Мне даже неловко просить вас о помощи...
Далорн сжимал и разжимал сомкнутую кольцом дверную пружину. Лубок с руки сняли только позавчера, и запястье до сих пор ныло, особенно под утро. Тугая повязка не унимала эту нудную, тягучую боль - требовалось время. Пальцы слушались куда хуже, чем нужно, вот и приходилось их разминать.
Герцог Гоэллон явился пару часов назад в сопровождении одного из эллонцев отряда Готье. В первый момент Эмиль не поверил своим глазам, но пришлось прикрыть их ладонью, сложенной козырьком, и убедиться - да, это не видение; а потом со ступенек слетела Керо, и тут уж было не до сомнений. На несколько минут Далорном овладела темная, глухая ревность: его драгоценная невеста обнимала эллонского герцога, судорожно вцепившись пальцами в рубашку, прижималась щекой к груди, и, кажется, даже плакала.
Потом он заметил и другое: рука герцога Гоэллона едва касалась плеч Керо, и короткий поцелуй в лоб был скорее уж по-отечески теплым, нежели страстным. Злость улеглась так же быстро, как и поднялась в душе темным облаком.
- Ну-ну, милая моя, я тоже рад вас видеть... Мы поговорим после, хорошо? Идите, вам нужно успокоиться.
Девушка, кажется, обиделась - судя по вздернутому носику и нарочито спокойной походке, которой она прошествовала мимо и вверх по лестнице, в свою комнату. Эмиль вздохнул и шагнул навстречу герцогу Гоэллону, стараясь не выдавать своего удивления. Короткое рукопожатие.
Двое огандцев-приказчиков, хмуро следивших за сумятицей во дворе, убрали оружие и отправились по своим делам. Всего таких молчаливых наблюдателей в этом доме было не меньше двух десятков. Подмастерья красильщиков, приказчики, слуги и даже конюхи служили синьору Лудовико Павезе - "дядюшке Павезе", почтенному торговцу тканями, - во многих ипостасях. Любой из них дрался немногим хуже Далорна, а что они еще умели, он мог только предполагать: взломать самый хитрый замок, проследить за опытным заговорщиком, подслушать любую беседу... Половину из них знали в Брулене под другими именами и считали за своих, с членами Лиги свободных моряков они были на "ты" и вместе обделывали многие интересные дела. Эмиля они слушались, потому что так велел хозяин, но приглядывали и за ним - алларец подозревал, что по приказу все того же Павезе. Торговец тканями был хитер, предусмотрителен и полностью не доверял никому, хотя с Эмилем его связывали пять лет дружбы, а в этом доме он не раз находил приют и помощь.
Посторонним же - и Шарлю Готье, и его людям, и тем, кто приезжал вместе с ними, - здесь доверяли весьма условно. Улыбались, обнимались и, по местному обычаю, крепко целовали "дорогих гостей" в обе щеки, но глаз не спускали ни днем, ни ночью. Даже кухонные мальчишки таскали за голенищем сапога длинный тонкий нож, а интересовали их вовсе не только бадьи с водой и тарелки. Брали их не с улицы, а из семейств, входивших в большую семью Павезе, которая, в свою очередь, входила в клан Кампори, а тот - в Семь Кланов.
Такова была вся северная Оганда: жаркое гостеприимство, ослепительные улыбки, щедрые пиршества во дворах в тени олив, - и припрятанные в рукавах ножи, стилеты, кинжалы. Семьи, соперничающие, а порой и откровенно враждующие между собой, тайны, планы, интриги, секреты кланов, секреты в каждом доме из белого камня, окруженного густыми высокими деревьями.
Герцога Гоэллона, кажется, это совершенно не смущало. Он приветливо поздоровался со спустившимся синьором Павезе, немедленно был обозван "приемным отцом прекрасной синьорины, о котором мы слышали столько, что начали уважать уже заранее, а теперь просим нижайше почтить наш дом присутствием", на что только слегка улыбнулся, продолжая обмениваться любезностями в здешней манере, - то есть, расспрашивая о делах, прибылях, урожаях, числе мастерских, членах семьи и их здоровье. Приветствие гостя затянулось почти на час, и это еще означало, что у Лудовико уйма срочных дел, а традиции дома он продолжит укреплять вечером.
От этой непрерывной болтовни, сопровождавшейся бурной жестикуляцией, непривычный человек мог бы сойти с ума, но герцог Гоэллон был терпелив. Он, как и положено дорогому гостю, обошел дом и мастерские, попробовал пять сортов вина и шесть - масла, которым Павезе тоже торговал, кивал, задавал вопросы, выслушивал ответы и, надо понимать, вполне удовлетворил первые ожидания хозяина дома.
- Я извиняюсь, я раскаиваюсь и прошу меня простить, но сейчас у меня нет ни малейшей возможности пообедать с вами вместе. Простите ли вы меня, если мы расстанемся до ужина? - Лудовико махал руками, скорбно улыбался и кланялся, едва только слезу не проронил.
- Разумеется, прощу, синьор Павезе. Признаюсь, мне и самому хотелось бы несколько отдохнуть перед тем, как продолжить знакомство с вами. Я выехал на рассвете...
- Ах, ох, какой стыд, я совсем забыл об этом! - хлопнул в ладоши Павезе. Эмиль усмехнулся - ну да, как же, забыл он. Все это входило в ритуал, который здесь очень чтили: пока гость сам не попросит об отдыхе, его нужно развлекать всеми силами, забыв о любых делах... - Мария! Мария! Проводи гостя и будь с ним любезна!
