Сорен подхватил мешок с мусором и припустил со всех ног, скоро пропав из виду. Но Никкана, напряженная, неподвижная, как статуя, ожила, лишь когда его топот совсем смолк. Она медленно выпрямилась, попятилась от окна, точки на щеках ее стали ярче от прилившей к лицу крови.

– Эти крысы... эти крысы вечно ошиваются поблизости.

Ун пожал плечами и поправил горшок с темно-фиолетовой фиалкой, которую норнка в порыве гнева сдвинула на самый край подоконника.

– Это просто сорен, – заметил он и тут же пожалел о собственных словах. Никкана не посмотрела, она вгрызлась в него взглядом, точно желала вырвать кусок мяса.

– Вы раан, – тихий голос совершенно не подходил ее грозному виду, – и думаете об этих насекомых, как раан.

Никкана опустилась на колени и начала медленно собирать рассыпавшиеся листья.

– Серошкурые держали не так много невольников из вашего народа, господин Ун. Но мы, норны, были их рабами поколением за поколением. Мы помним, что они такое на самом деле, помним жестокость и хитрость их богов. Если бы вы знала, господин Ун, что они творили с нами! И они, и проклятый и забытый враг, и их полосатые твари...

– Да, твари, – слова, о которых никто не просил, вырвались сами собой. Ун просто почувствовал, что должен был что-то сказать, ведь был согласен с ней. Он тоже знает, что эти полосатые – просто хитрые животные, пусть даже внешне и похожие на разумных. Его-то не обмануть...

Норнка долго молчала, плечи ее совсем поникли, гнев в желто-зеленых глазах сменился пеленой слез.

– Все они твари. Отнять ребенка у матери и продать его, сделать из живого старика приманку во время охоты на дикого кота, забить раба за никчемную ошибку или вовсе без причины... Каким народом нужно быть, чтобы поступать так с другими разумными? Что пережила моя бедная добрая бабушка! – Никкана прижала указательный палец к сердцу в обычном норнском жесте мольбы, сухие листья захрустели в сжатом крапчатом кулаке. – Если бы вы, рааны, и ваши боги не пришли нам на помощь, думаете, серошкурые и их дружки прекратили бы все это бесчинство? Нет... Но император Тару, да славится его имя в Вечном Мире, был слишком добр. Он оставил жизнь всем серошкурым, которые не успел убежать за море. А их теперешние выводки...

Никкана рывком поднялась на ноги, одернула юбку, сунула сор в широкий карман фартука. От слез в ее глазах не осталось и следа.

– Мой отец всегда говорил, хочешь прожить день – отпугни змею, хочешь дожить до следующего утра – отруби ей голову, хочешь увидеть следующее лето – найди и вытопчи ее гнездо. Кровь есть кровь. Теперешние серошкурые ничем не отличаются от своих предков, господин Ун. Мы всегда знали, что этот звериный народ только прячет клыки. и когда ваш отец вскрыл тот заговор, мы молились, чтобы кара за все прошлое, за всю боль и жестокость наконец-то поразили их! Они не заслуживали второго шанса. Но императорское милосердие просто безгранично.

Ун чуть было не поддакнул, вовремя остановив себя. Еще в детстве он понял, что не ему судить о решениях трона насчет соренов, пусть бы решения эти, и правда, были слишком мягки, не собирался начинать оспаривать их и теперь.

Впрочем... Из-за серошкурых заболела мама – одно это заставляло сердце замирать в поднимающемся потоке ненависти. А что должна была чувствовать Никкана? Нет, нельзя было судить ее за излишнюю резкость.

– Я вас понимаю, – сказал Ун.

Никкана закачала головой:

– Простите глупую старуху, господин Ун! Только трачу ваше время своими жалобами. А вам уже, наверное, пора.

Она шумно выдохнула, попыталась скрыть боль за привычной деловитостью, еще раз извинилась и ушла на кухню, закрыв дверь. Ун не стал больше ее тревожить, собрался, прихватил флягу с водой и отправился заниматься своими «неотложными делами».

За прошлую неделю он обошел, кажется, все улочки Хребта, увидел каждый переулок, каждый поворот, и не по одному разу. Народу здесь жило не так и много, если сравнивать со Столицей – так почти никого.

Сначала Уну казалось, что в Хребте можно легко укрыться от посторонних глаз, но скоро он понял, как сильно ошибался. В таком пустынном захолустье любой одинокий чужак оказывался в центре внимания либо детей, носившихся повсюду стаями, либо норнских жен, бесконечно вывешивавших сушиться белье, копавшихся в своих узких огородах или сплетничавших, облокотившись о невысокие ограды. Они всегда следили, кто и зачем бродил по их улочкам.

И с настороженным вниманием местных Ун бы еще смирился, но в день четвертой засечки его начали узнавать. Первыми оказались торговцы на рынке: они не были из утренних гостей Никканы и тем не менее окликнули Уна по имени, завели разговор вежливо, но как со старым знакомым, и совершенно не волновались, что могли обознаться. Ближе к вечеру, когда Ун устроился на берегу мелкого пруда в здешней пародии на парк, состоявшей из пары аллей, к нему подошла еще одна норнка. Она прохлюпала по мокрой, скользкой после дождя траве, не замечая грязи на светлых ботинках и подоле юбки, и все лишь затем, чтобы поздороваться с ним и пожелать удачи.

С того момент Хребет, и без того крошечный, начал становиться все теснее и теснее. Норны не хотели доставить неудобств, напротив, предлагали угощения, приглашали попробовать домашнее вино или просто посидеть в жару под навесом, и это льстило, но Ун предпочел бы сделаться для всех невидимкой. Их восхищение было незаслуженной, а потом слишком тяжелой ношей.

Но теперь, когда какой-то норн, стоявший на углу улочки, снял перед ним шляпу, Ун на ходу помахал в ответ, не пытаясь угадать, узнал ли старик правнука славного героя или просто вежливо поприветствовал раана, как полагалось по всем правилам приличий. Мысли его занимало только грядущее путешествие.

Пройдя Кирпичный переулок, Ун свернул на узкую, хорошо укатанную дорогу. Сначала она вилась и петляла через северную окраину Хребта, порождая тупики и перекрестки, но, освободившись от плена домов, сделалась прямой и углубилась в лес.

Куда вела эта дорога, Ун не знал, но так было даже интереснее. Сегодня, в день девятой засечки, он решил пройти настолько далеко, насколько хватит сил и шагал не торопясь, отмахивался веткой от редких мошек, смотрел то по сторонам, то вверх. Деревья в этом краю были раскидистые, с крупными листьями, причудливо изгибающимися стволами и кривыми, почти заворачивающимися спиралью ветками. Вокруг зверинца лес был совсем не такой: более редкий, высокий, без вкраплений ядовито-ярких соцветий, росших прямо на перепутанных клубках лиан. Ун вспомнил полосатых детенышей, которые впервые вышли за стены и увидели дерево. Он, кажется, тогда забыл, как будет «дерево» на их фальшивом наречие и сказал что-то вроде «это большой цветок». Когда потом рассказал об этом... Она смеялась... Ун пошел быстрее, откопал в кармане брюк картонный коробок, открыл его и раздраженно поморщился. Осталось всего две самокрутки. Стоило бы приберечь их на утро, но забыться хотелось прямо сейчас.

Он прикурил одну и заставил себя думать только о дороге и о том, что увидит. Отчего-то первым ему представился крутой подъем, почти в горку, с большими валунами, покрытыми мхом и объятыми узлами корней. А еще представилась река, над которой дорога превращалась в хлипкий на вид столетний мост, мелко дрожащий от ударов ревущей воды. Это была всего лишь фантазия, но, кто знает, вдруг впереди ждут еще более замечательные места?

«Если взять побольше еды, – подумал Ун, стряхивая пепел с конца самокрутки, – то можно отправиться в настоящий долгий поход». А что ему терять? Едва ли майор внезапно передумает и решит вернуть его на службу.

Над дорогой пролетела сине-зеленая птица с большим хохолком, и Ун задрал голову, глядя, как она садится на ветку и цепляется за кору острыми локтевыми когтями. Жаль, что никто в его семье никогда не увлекался охотой. Если бы он умел выслеживать и свежевать дичь, так можно было бы отправиться в путь дня на четыре, ни о чем не волнуясь. Хотя почему только на четыре? Когда есть ружье, знания и палатка, так можно уйти и недели на три. А лучше сразу на все два года. Ун негромко засмеялся, дыхание сбилось и он подавился дымом, на глазах выступили слезы. Два года в дикости это чересчур, но сама идея похода была не такой и плохой.