Нотта замычала, и Ун пришел в себя. Он вдруг понял, что разве что не скалится, торопливо, неумело скрыл злость за маской фальшивого добросердечия и осторожно похлопал девочку по запястью.

– Знаешь, мне уже пора. Увидимся.

Нотта ответила кивком и бормотанием. Ун поднялся, пошел прочь от проклятого дивана, прочь от мертвого идола, на ходу начал прятать конверт и фотокарточку в карман, едва не положив их к не менее проклятому платку. Общая словно стала сужаться, воздух обрел плотность, дышать было невозможно, и Ун запутался в занавеске перед дверью, пока нащупывал ручку.

Наконец он вырвался из склепа и сощурился, но теперь уже не от сумрака, а от полуденного солнца, делавшего выкрашенные в белый цвет стены ослепительнее только-только выпавшего снега.

Никкана – темный, чуть горбящийся силуэт на фоне окна – возилась с фиалками в глиняных горшках, росших на широком подоконнике. Ее сегодняшний гость сидел за столом, беззвучно барабаня ладонью по скатерти: это был, норн преклонных лет в приличном, но слишком плотном и слишком темном для местной погоды костюме, совершенно лысый, голова его со всеми этими крапинками напоминала выгнутый ночной небосвод. Как только Ун вошел торопливая норнская речь прервалась, на середине фразы легко сменившись раанской. «Довольно, – решил Ун, – если я тут застрял, то надо научиться хотя бы понимать это лопотание. Не позволю им всем болтать что попало у меня за спиной».

– Прошу прощения, я сегодня поздно, – сказал Ун подчеркнуто спокойно.

– Доброго вам дня! – Никкана оторвалась от своих горшков и принялась отряхивать мозолистые ладони. – А я думала вы уже ушли, господин Ун. Садитесь-садитесь! Даже хорошо, что вы сегодня задержались. Скоро вот мои вернутся из мастерской, будут обедать, как раз готово рагу. У вас будет плотный поздний завтрак. Ах да, – она деловито поправила прическу, седой высокий пучок, и небрежно махнула гостю, который уже встал и сам не замечал, как сильно дергал край пиджака. – Лоттер, это мой дорогой гость – господин Ун. Господин Ун, это Лоттер, двоюродный брат моей тетки, он служит управляющим на лесопилке...

– Это такая честь встретить вас, господин Ун! – голос у Лоттера был дрожащим, высоким. – Когда я услышал, что вы приезжаете...

– Да-да, мы все были обрадованы, – перебила его Никкана с таким утомлением, словно утренние гости появлялись в доме против ее воли и без всякого приглашения. – Но тебе вроде уже пора.

‑ Да, я так спешу! Господин Ун, пусть Создавший все хранит вас!

Ун из вежливости протянул старику руку, а тот тряс ее еще добрую минуту, прежде чем наконец-то отпустить и выйти в сад через боковую дверь. Долгое прощание было у норнов обычным делом, Ун уже к этому привык, даже больше не сердился, и лишь выдохнул с облегчением, когда наконец-то сел на свое место.

Через пару минут Никкана принесла поднос с большой тарелкой рагу, графин с морсом, принялась все расставлять, а Уна замутило. Он уставился на корзинку с ломтями хлеба, горло закололо, точно от застрявшей рыбьей кости. «Просто отвернись», – не то приказывал, но то умолял он, но сделать ничего не успел. Норнка схватила корзинку и накрыла ее серой тканевой салфеткой:

– Я забыла, что вы не любите хлеб. Извините.

Ун тихо чертыхнулся. Неужели снова все чувства его так ясно отразились на лице?

– Это у меня просто... после болезни, – пробубнил он. И это была правда. Нет и не было никаких других причин.

Никкана печально покачала головой:

– Ужасная болезнь. Я сегодня ночью ходила проведать Нотту, и слышала, как вы опять кричали во сне. Но не волнуйтесь, я обещала вам целебную настойку от этой беды, и послезавтра она будет готова. Начнем вас лечить по-настоящему. Что вообще знают эти городские доктора?

В первый раз, когда Никкана рассказала, что слышала его ночной «концерт», Ун разозлился и долго убеждал сам себя, что, конечно, никакого умысла ходить и подслушивать у доброй хозяйки не было. Разве она виновата, что стены в доме тоньше бумаги? Наверное, если очень захотеть, из общей комнаты теперь можно было бы услышать, как он долго и тщательно пережевывает куски отварного мяса, картофеля и зеленолиста, и как ложка в последний раз легко звякает о дно опустевшей тарелки.

Ун потянулся к стакану, и внезапно понял, что в этот раз не обратил никакого внимания ни на странный, чуть островатый привкус «священных» трав, которые норны подмешивали во все свои блюда, пытаясь защититься от выходок злых духов, ни на тарелку, полную еды, стоявшую во главе стола и предназначенную покойному мужу Никканы.

«М-да, еще полгода такой жизни и я стану как сержант Нот», – подумал Ун. Сначала привыкнет ко всем здешним глупостям, потом незаметно для самого себя начнет считать их чем-то обычным и даже естественным.

Ун постарался не выглядеть слишком угрюмым и протянул подошедшей Никкане грязную посуду:

– Очень вкусно, спасибо.

– Что вы! Такое не стоит вашей благодарности! – она поклонилась, не очень низко, но бодро, словно и не прожила почти пять десятков лет, унесла поднос на кухню, тут же вернулась с тряпкой и принялась протирать скатерть от невидимых глазу крошек. – Утром заходил почтальон, просил извиниться перед вами. Пока что никаких писем не приходило. А он помнит, что вы ждете очень важное письмо из Столицы!

Еще неделю назад Ун посчитал бы это преувеличением. Зачем почтальону тратить время, делать приличный крюк до здешней окраины и извиняться за то, в чем он не был и не мог быть виноват? Но в последние дни он понял, что норны были прямолинейны и, скорее всего, почтальон действительно заходил и заходил с единственной целью – сказать, что письма нет и что ему жаль. Господин Ирн-шин оценил бы такое трепет перед его посланиями.

– Передайте почтальону, что письмо придет очень не скоро, не стоит...

– И Варрана тоже простите, – чуть ли не потребовала Никкана. – Я знаю, вам, наверняка. нужно куда-нибудь съездить. А вы вечно пешком! Но видит Создавший все, Варран теперь не на минуту не может отлучиться со службы. У них там столько дел, столько дел! – норнка изображала возмущение, качала головой, подпирала бока кулаками, но глаза ее сияли от гордости за сына. – Чудо, что его хоть иногда отпускают на ночевки!

Эти извинение Ун выслушивал уже шестой день подряд и все раздумывал, не соврал ли майор Виц, когда говорил, что здесь, вдали от Сторечья, ничего не происходит. Жаль, спросить было не у кого, а сама хозяйка, конечно, ни о каких государственных делах ничего знать не могла.

– Не стоит отвлекать Варрана от службы, – сказал Ун, чувствуя укол зависти. – У меня свои дела, и автомобиля тут не требуется.

Этой фразой он исполнил последнюю, насквозь лживую часть ритуала. Никаких дел в этой дыре на краю мира у него не было и быть не могло. Никкана и сама это понимала, но всегда честно подыгрывала. Вот и теперь она кивнула, ласково улыбнувшись, повесила тряпку на спинку свободного стула, подошла к окну и продолжила возиться со своими фиалками, выбирая и отламывая засохшие листья.

– Но, господин Ун, если вдруг вам надо будет срочно куда-то съездить, вы обязательно... – она замолкла на полуслове, замерла, выронив уже оборванные листья, а потом резко подалась вперед, высунулась в открытое окно, словно решила выпрыгнуть наружу, и закричала во все горло: – А ну пошел прочь! Прочь отсюда!

Вскакивая, Ун ударился коленом о ножку стола, но не заметил боли, и бросился к хозяйке. Что там такое? Воры? Лесной шакал, забредший в поселок в поисках объедков?

Но представшая перед ним картина была обыденной. Никто не перелизал невысокую ограду и не пытался пробраться в сад. Никакой зверь не топтал белые и синие цветы, ковром покрывавшие круглые клумбы. Только перепуганный серошкурый в рабочем комбинезоне застыл на обочине дороги, прижимая к груди метлу, и пялился в сторону столовой бестолковыми темными глазами.

– Ты дурной? – новый крик Никканы оглушил Уна. – Не понимаешь? Да сожрут тебя ночные охотники! Пошел прочь! Чтобы я тебя здесь не видела!