«Ты все еще здесь? Тебе тут не место», – вот, что слышалось в скрипе подгнившего дерева. «Да, я должен быть не здесь, – согласился Ун, – но, кто знает, если повезет, так сегодня что-нибудь и изменится».

Ун подошел к лестнице, начал медленно спускаться вдоль россыпи фотографических карточек, развешанных на правой стене. Кроме домочадцев Варрана здесь были собраны изображения бесчисленных дальних и очень дальних теток, дядьев, племянников, двоюродных дедов и бабок, и прочей родни, для обозначения которой и названий-то не придумали. На шестой ступени Ун остановился и, как того требовал ежедневный ритуал, коротко кивнул рамке, из которой на него смотрел спокойный, очень внимательный норн ‑ лейтенант пограничных сил. Это выражение почтения уже само по себе было нелепым, отец Варрана погиб лет десять назад, но Уна так и подмывало не только кивнуть, но еще и сказать вслух: «Благодарю вас, что приняли у себя». В каждой комнате тут и там лежали вещи покойника, неприкасаемые, протертые от пыли заботливой рукой Никканы. Хозяин дома как будто и не умер, а уехал на время или предпочитал не встречаться с новым жильцом – но не выразить ему признательность казалось грубостью.

Лицо лейтенанта, пусть и по-норнски простое, было серьезным и несло печать важного, навсегда потерянного знания. Это было лицо норна, который мог бы дать правильный. по-житейски мудрый совет. «А совет мне теперь очень бы пригодился», – подумал Ун, и губы его дрогнули, кривясь в горькой улыбке. Искать помощи у мертвецов! Все же суеверие очень заразная штука. Мудрых привидений в этом доме не водилось, зато было кое-что похуже, и теперь ему предстояло встретиться с этим кое-чем.

Ун прошел через поток шуршащих тканевых лент, отделявших лестницу от большой гостиной, которую норны называли попросту общей, и чуть сощурился, оказавшись в полумраке. Как и всегда в первую половину дня окна здесь были закрыты плотными шторами, по углам стояли железные блюда с водой, от которых поднималась прохлада, но всего этого не хватало – привязчивый запах благовоний делал духоту более вязкой и невыносимой. Ун опасливо покосился на алтарь у пустой стены. Там, на дорогом синем шелке, восседала, целомудренно поджав под себя ноги, статуэтка норнской богини.

Бояться ее не было никаких причин.

Во-первых, она не пугала внешним уродством: у идола, вырезанного из белого дерева, не было ни рогов, ни клыков, ни когтей. Да, вместо волос вдоль спины струились речные волны, из обнаженной груди прорастали цветы и лозы, тонкие гибкие руки держали завиток, обозначавший маленький язык пламени, но в остальном это была обычная, даже красивая, женщина, которую можно было бы принять и за раанку. Во-вторых, эта норнская богиня, имя которой Ун так и не запомнил, выбранная Никканой в покровители ее гостеприимного дома, отвечала не то за урожай, не то за скот, не то за семейный очаг или за все эти вещи сразу, а значит, была безвредна и не могла никого проклясть. В-третьих, и это было самым главным, ее не существовало, как не существовало и стальных божеств и героев.

Все три аргумента были верны, но, оказавшись под пустым взглядом идола, Ун снова почувствовал, как страх холодным комом собирается в животе. «Норны не знают, что ты сделал, но я все видела, все!» – говорил этот пустой взгляд. «Я оступился, но все исправил», – мысленно возразил Ун и посмотрел на подношения, лежавшие перед божеством. Желтые круглые плоды какого-то дикого растения уже начали подсыхать, над ними кружили мухи, до того голодные и жадные, что их не отпугивали даже россыпи горе-мха. «Никкана переводит на тебя еду и жжет дорогие смолы, – с укором заметил Ун, словно бросая вызов, – а ты так неприветлива к ее гостям».

Конечно, на такое идолу было нечем ответить, и Ун какую-то секунду даже чувствовал себя победителем в их ежедневном немом споре, но тут муха села на лоб богини и поползла, часто-часто перебирая мелкими лапами. Прямо как когда... Торжество вывернулось в дрожь отвращения и новую волну страха. «Я не сделал ничего плохого!». Ун замял воспоминания, заставил себя отвернуться и посмотреть на другую неподвижную фигуру, лежавшую на диване в противоположной стороне общей. В конце концов каждое утро он задерживался здесь не ради мертвого дерева. Правда, была ли Нотта сильно живее?

– Привет, Нотта.

О существовании младшей сестры Варрана, четырнадцатилетней Нотты, Ун узнал на третий день, когда более-менее пришел в себя. Так тихо и незаметно лежала она на диванчике, что если не задерживаться в этом проклятом обиталище злобного идола, то ее можно было принять за ворох брошенных одеял.

Ун подошел, присел на корточки, девочка медленно, с трудом повернула к нему голову. Совсем бледная, даже крошечных точек на коже было не разглядеть, она изобразила улыбку, из приоткрывшегося рта донесся неразборчивый шепот.

Когда Ун впервые увидел Нотту, Никкана протирала ее тонкие, почти прозрачные, руки мокрой губкой и разминала их, напевая какую-то норнскую песенку. «Это кукла?» – едва не выпалил он. Ничто живое не могло быть таким ломким.

– Что с ней случилось? – ему не удалось скрыть удивления, граничащего с любопытством. – Чем она болеет?

– Ничем, – ответила Никкана с безграничной печалью и невыразимой любовью, – она просто такой родилась.

Ун подумал, что ослышался, что его подводит обкромсанное ухо, а когда понял, что нет, все именно так, почувствовал отвращение. Этому ребенку следовало подарить вечный покой сразу, как только стало понятно, насколько он слаб. Не будь здесь повсюду такая дикость, врачи непременно настояли бы на последнем уколе! Зачем она живет? Ничего не может без помощи, ничего не видит, кроме этого дома и заднего двора, куда ее выносят погреться на солнце. Почти совершенно неподвижная. Прямо как... Нет, Нотта не похожа на его маму! И почему только разум снова и снова подкидывал столько нелепое сравнение?

Мама сделала многое для Империи и семьи. Она не была обузой, почти вещью, с самого своего рождения. Она заслужила заботу. А это... это... насмешка над жизнью.

Надо было забыть, что Нотта вообще существует, но Ун и сам не заметил, как начал заходить к девочке на минуту-другую по утрам, сначала из какого-то нездорового любопытства и недоверия, потом просто поздороваться, и она быстро сделалась частью нового ритуала. В три последние встречи он показывал ей трюк с исчезновением монеты, и всякий раз она тихо каркающе смеялась, словно впервые видела, как серебряный кружок пробегает по пальцам и бесследно исчезает из сжатого кулака. А может, она ничего не запоминала и все для нее действительно было словно впервые?

Сегодня, в день девятой засечки, Ун решил обойтись без представления.

– Смотри, что мне прислали, – он достал из кармана конверт и осторожно вытряхнул на ладонь маленький квадрат фотокарточки. – Это мой племянник. Его зовут Зим.

Младенец в пеленках напоминал пухлую картофелину. Он был чем-то недоволен и готовился закричать, уже раздувая щеки с небольшими округлыми пятнами.

Улыбка Нотты стала шире, и Ун тоже улыбнулся. Ему одновременно хотелось и поделиться хоть с кем-нибудь новостью о рождении племянника, и в то же время сделать все, чтобы никто о нем не узнал. Пожалуй, Нотта была лучшим хранителем для этой «тайны».

«В конце концов, – утешал себя Ун, – главное, что Зим раан и что он здоров. Нельзя судить мальчишку из-за его нерадивой дуры-матери. Когда я докажу, что достоин вернуться, достоин снова жить среди раанов, надо будет позаботиться о нем...».

Докажет, что достоин вернуться.

Мысль, которую он так лелеял до приезда в Хребет, теперь резала как нож. Надежда засохла и сгорела под жестоким южным солнцем. Ему ничего не дадут сделать, и оставят тихо догнивать здесь еще на два года. Варран сказал, что пока он числится за майором, его не могут принять в пограничные отряды даже гражданским помощником-добровольцем. А господин Ирн-шин... Ун поморщился. Он уже десять раз пожалел о том, что отправил в Столицу очередную мольбу о помощи. Не стоило этого делать. Мало того, что унизительно, так еще и бесполезно. Господин Ирн-шин напишет в ответ какую-нибудь насмешку, вроде: «От тебя ничего не требуют? Так отдыхай и наслаждайся жизнью!» – а между строк будет читаться: «Ты знаешь правила, мой мальчик, одного письма мало. Вот после третьего или четвертого я, может быть, поразмыслю, стоит ли тебе помочь».