На нас смотрят порабощенные народы Европы, попавшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей. Великая миссия выпала на нашу долю. Будем же достойными этой миссии!

Коммунисты встали и возбужденно зааплодировали.

— Какие будут вопросы? — выждав, спросил председатель.

В блиндаже наступила тишина, слышалось только потрескивание дров в печке и тяжелое дыхание Федорчука.

— Ну, засопел, — толкнул его в бок Новожилов.

— Засопыш! — вдруг сорвался тот с чурбака, на котором сидел. — Скильки времени прошло, як мы в батарее? А подывыться на Галкина, Попова, та и еще есть. Чи воны достойны э-э… миссии? Так их не порабощенным народом показувать, а воронам. Всегда не заправлены, оружие у них грязное, стреляють с закрытыми очами, в билый свит. Товарищ лейтенант Рощин сегодня начав з ными стрелять, и не попалы! Час бывся… В наряд пидуть, страх навулыцю выйты: ненароком убьють!.. Та и мы добри. Треба их учить, помогать, а мы гогочем. Не по-партийному это…

Федорчук разошелся не на шутку. Бойцы понимали его горячность и чувствовали, что за его словами кроется дело.

— А завтра дадуть приказ лучших отправить на фронт, — постепенно успокаиваясь, продолжал он. — Кого пошлем? Товарища старшего сержанта, та Новожилова, та Варова, та Сергееву? А кто тут останеться вчить людей? Треба так зробыть, щоб вси булы добри солдаты. Щоб с каждого, колы треба, був младший командир… Та некоторые командиры… — замялся Федорчук, поглядывая на политрука.

— Ладно, Кондрат, не туда загнул, — осторожно заметил Новожилов, знавший, что критиковать командиров на собрании не положено.

— Говорите, говорите, Кондрат Денисович. Коммунисты не должны бояться правды. Отвечаем за батарею перед партией все.

— Я и говорю… Та чего там. Вот товарищ лейтенант Зудилин. Вчера Калмыков на стрельби промазав и каже, що винтовка погана. Вин его наругав, наругав. Потим бэрэ его винтовку, каже: отак треба стрилять. Бах — и за молоком!

— Показал! — рассмеялся плечистый усатый боец. Потом попросил слова Ошурин:

— Какая может быть дисциплина, если Кривоступенко на занятиях не бывает? Политподготовку — и то пропускает. Он у нас словно гостем себя чувствует.

— Кривоступенко вообще нужно убрать с кухни. Не место ему там, — подтвердил помощник командира вычислительного взвода.

Каждый говорил о недостатках в батарее, вносил свои предложения.

— Калмыкова надо кому-нибудь из нас взять под контроль, — сказал Новожилов. — Он, видать, человек стоящий. Товарищ старший сержант раз его пробирал, а я со стороны наблюдал за ними. Плачет у хлопца душа, а он это прячет под злостью да насмешками. Кое-кого из вычислительного нужно одернуть. Да и командира их взвода тоже надо поправить. Слово хорошего за службу от него не дождешься. А тут позавчера слышу разговоры и смех в управленческой крытой машине. Думаю: что там такое? Заглянул, — оказывается, Зудилин там с Огурцовой. Ну и выходки у него… — разведчик покосился на Бурлова. — А ведь по сути мальчишка еще. У меня сыны старше по годам. Как крикнет: «Какого черта шастаешь по машинам?» Правильно Федорчук, сказал: где уж тут дисциплина или учеба. — Новожилов умолк. Потом добавил: — И с народом мало еще бываем. Третьего дня подходит ко мне Земцов и высказывает: «Эх, Семенович, в жизни не прощу себе, что не вступил в молодости в партию. Все боялся, что наук не знаю. Ты, говорит, вроде старшего. Примите и меня к себе, как бы беспартийным большевиком. Тактически я неграмотный, а практически вот где эта наука в душе». Спросил я его, почему сейчас не вступает. Говорит: «А кто меня теперь примет? На готовое сейчас половина взвода будет проситься». Зло разобрало на самого себя. Вместе с ними живу, лясы точу, а про то, чего люди от меня ждут, и забыл.

По мере хода собрания записи Бурлова увеличивались. На отдельном листке появились фамилии: Зудилин, Калмыков, Кривоступенко, Огурцова. Разошлись только к отбою.

3

После длительного и тягостного ожидания, наконец-то, советского посла принял Того. Круглое свежее лицо министра излучало жизнерадостность. Плотный, с короткими ногами, солидным животом Того стоял у карты советско-германского фронта и сочувственно качал головой.

— Русский народ умеет сражаться, — говорил он с плохо скрытой иронией. — Я думаю, что выражу мнение вашего превосходительства, если скажу, Что армии великой Германии еще долго придется топтаться у стен вашей столицы.

— Не так уж долго, господин министр, — ответил посол, скользнув взглядом по карте. — Эти флажки не на том месте, их необходимо отодвинуть обратно, показал он на освобожденный от фашистов Ростов.

Того, любезно улыбаясь, покачал головой. Но по его лицу скользнула тень.

— Значит, у стен Москвы созданы превосходящие силы? — спросил он и внимательно посмотрел на посла.

— Они, по мере перехода нашей страны на военный уклад, создаются на всех направлениях, — ответил посол.

— Даже на Дальнем Востоке? — прищурился Того.

— На Дальнем Востоке мы граничим с дружественной, доброжелательной страной, — в тон ему ответил посол.

— Да, да, да… закачал головой Того.

Он умолк. Что могла означать уверенность посла? В самом ли деле Россия настолько сильна, что может изменить ход войны, или это обычный дипломатический язык? Оставив эти мысли, Того быстро подошел к своему столу и уже сухо и официально проговорил:

— Господин посол, имею честь довести до вашего сведения нижеследующее. В силу несоблюдения торговым флотом вашей страны элементарных норм лояльности, мое правительство вынуждено закрыть Сангарский пролив для русского пароходства.

«Результат визита Отта!» отметил посол про себя.

— Сегодня же я поставлю в известность свое правительство о введенных вашим правительством, господин министр, — ограничениях. Не может ли господин министр сообщить, какие именно элементарные нормы лояльности не были соблюдены советскими пароходами?

— Я думаю, господин посол, вам это известно не хуже, чем мне, — высокомерно ответил Того, — Ваши пароходы внешне — торговые, а по существу — военные.

— Из каких источников взяты эти сведения? — спросил посол.

У японского народа много друзей, — уклонился от прямого ответа Того.

— Господин министр! — жестко заговорил посол. — Мне неизвестен ни один случай, когда бы советские торговые и конвойные (корабли нарушили хотя бы малейшие требования японских властей. В то же время я имел честь неоднократно заявлять лично вам и господину премьер-министру протесты по поводу нарушения условий судоходства в нейтральных водах. Мною представ лены, господин министр, неопровержимые данные о нападении вашей авиации на торговые суда Советского Союза, хотя на них имелись ярко выраженные опознавательные знаки. Ряд советских торговых кораблей незаконно задерживался вашим военным флотом и отводился в японские порты. Отдельные суда находились под арестом в течение продолжительного времени.

В голосе посла слышался скрытый гнев. Но Того продолжал улыбаться, будто не слышал, что ему говорил посол. Дождавшись, когда тот закончит, он сказал:

— Меня огорчают, господин посол, ваши необоснованные обвинения. Моя страна свято соблюдает условия нейтралитета в войне вашей страны и Германии, хотя провоз советскими судами вблизи нашей территории закупленных в Америке товаров создает для Японии весьма деликатное и затруднительное положение.

Министр резко склонил голову, давая понять, что аудиенция окончена.

Советский посол медленно вышел. «Столковались. Этого следовало ожидать», — думал он, усаживаясь в машину.

Вдали показалось здание посольства. В наступившей темноте оно выглядело настороженным, суровым. Затемненные плотной тканью окна смотрели черными проемами. Только в одном окне через узкую щель вырывался двойной сноп света.

Отдав распоряжение немедленно передать в Москву шифровку о решении японского правительства, посол прошел в приемную. Там собрался почти весь дипломатический персонал — горсточка советских людей, несущих тяжелую вахту. Посол невесело сообщил: