6

Бурлов по старой привычке проснулся в половине восьмого. Постели Курочкина и Рощина уже пустовали. «Эх ты, политрук!» — с огорчением подумал он, торопливо одеваясь. На глаза попалась лежавшая на шахматной доске записка: «Доброе утро! Ушел на вторую полубатарею. Все, что будет интересовать, до моего прихода сможете узнать у Рощина. Его будить не стоит, пусть крепнет. Курочкин».

«А этот куда девался?» — недоумевал Бурлов, глядя на неубранный топчан лейтенанта и надевая шинель.

В дверях он столкнулся с Рощиным. Тот был в майке, трусах и шинели внакидку.

— Не стоило бы выходить в таком наряде, поберечься нужно, — сказал политрук.

— Это ничего. Я и в госпитале последние дней пятнадцать понемногу вот так же бегал, на бегу не остынешь.

— Так вы куда бегали? — осведомился Бурлов.

А вот от нас дорога идет, потом поворот и обратно. Получается девятьсот двадцать метров, — пояснил Рощин.

В дверь постучали, и, пригнув голову, в блиндаж степенно вошел красноармеец. Он молча посмотрел на Рощина, потом на Бурлова и, разобравшись в званиях, доложил:

— Товарищ старший комиссар! Комбат приказал доставить вам пробу. Вот принес вареную рыбу и чай.

Он поставил на стол алюминиевую миску и большой чайник с кипятком. Политрук мельком взглянул на солидную порцию горбуши и увесистую порцию хлеба. «Ничего, сытно кормят», — подумал он и спросил:

— Как вас величают?

— Земцов… Рядовой Земцов Серафим Онуфриевич.

— Давно работаете поваром?

— Да я не повар, я рабочим по кухне дежурю.

— Ладно, Серафим Онуфриевич, ведите-ка меня туда, проба подождет. А вот звания надо знать — я не старший комиссар, а старший политрук, — заметил Бурлов.

Земцов виновато забормотал что-то.

Спускаясь по косогору к землянкам бойцов, Бурлов увидел где-то внизу, влево от себя, небольшое тускло освещенное окно.

— Это столовая? — спросил политрук, указывая на оконце.

— Нет, это монастырь, — ответил Земцов.

— Что? — удивился политрук.

— Блиндаж девчат, — уже не так твердо повторил боец. — Землянка вычислителей. Раньше там жил вычислительный взвод, а теперь живут девчата.

— А почему же монастырь?

— Шутейно так называют.

— Эх, вы, бородачи! — укоризненно проговорил Бурлов, — у самих, наверно, дочери по таким «монастырям», а сами…

— Все так обзывают, товарищ политрук. Сам командир взвода, — оправдывался Земцов. — А кухня во-он та, с большой трубой.

Еще снаружи они услышали чей-то возмущенный голос:

— Не имел никакого полного права! Если сам не захотел есть, то другие бы ели! Стукнуть тебя черпаком по колпаку…

— Калмыков разоряется, — пояснил Земцов, — шофер вычислительного взвода.

В низкой землянке за облаком пара Бурлова никто не заметил.

— Я тебя стукну! — кричал повар. — Это тебе не ресторан. Що сготовил, то и ешь. Сам политрук пробу снимал.

— Политрук, политрук. На пробу ты отправил, наверно, тройную пайку! Надуть ты мастер, — ворчал тот, кого Земцов назвал Калмыковым.

— Я с тобой вообще балакать не хочу. Привык горло драть в тюрми.

Последние слова вызвали осуждение бойцов, сидящих за грубо сколоченным столом:

— Что ты мелешь?

— Калмыков дело тебе говорит!

— Принеси-ка из нашего блиндажа пробу, — приказал Бурлов Земцову и, поздоровавшись с бойцами, спросил: — О чем спорите, товарищи?

Шум утих. К Буркову подбежал боец в белом поварском колпаке.

— Смирно! — крикнул он. — Товарищ политрук, на завтрак приготовлена отварная рыба и чай. Докладуе старший повар красноармеец Кривоступенко.

— Вольно. Из-за чего спор? — переспросил Бурлов.

— Да мы не спорили. Просто так, — проговорил повар, выразительно поглядывая на худощавого, сердитого с виду Калмыкова.

— Чего врешь? — угрюмо отозвался тот. — Ругались. Рыбу сварил, а почему не рыбный суп?

— Мешается не в свое дело, — недовольно перебил Кривоступенко. — У меня разнарядка. Сам командир дивизиона утвердыв. Шо приказано, то и приготовил. А он вечно бурчыть…

— Давайте-ка ее сюда, — приказал Бурлов. — Посмотрим, что это за… «разнарядка».

Кривоступенко нехотя повернулся.

— Вы хотели бы на завтрак рыбу с отваром? — обратился Бурлов к бойцу.

— Красноармеец Калмыков, — доложил тот. — Не я, все хотели.

— Конечно, уха лучше. Этим кусочком сыт не будешь, — согласился Бурлов. — Ну и что?

— Повар вылил. Говорит, чай кипятить не в чем, — ответил Калмыков.

Вошел Земцов и поставил перед Бурловым миску с пробой. Порция Калмыкова была меньше почти наполовину.

— Да-а, — недовольно протянул Бурлов. Он взял вилку и начал перебирать куски рыбы на противне. Все они были одинаковыми. — Откуда же эта взялась? — удивленно спросил он, глядя на пробу.

— Сейчас покажу. — Калмыков достал из ящика миску.

Бурлов взглянул на большие поршни и еще более потускнел.

— Товарищ Кривоступенко, скоро вы там найдете раскладку? — спросил он.

Кривоступенко подошел и подал Бурлову бумагу. Политрук удивленно поднял брови:

— Здесь на завтрак должен быть суп картофельный с рыбой? Почему изменили раскладку без разрешения командира?

Кривоступенко молчал.

— Доложите, в чем дело, — приказал Бурлов.

— Картошка мерзлая, таять негде: на кухне холодно, — оправдывался Кривоступенко.

— И вы решили ждать до весны, пока оттает?

Повар молчал.

— А это что? — указал Бурлов на миску с увеличенными порциями.

— Это начальству…

— Кто вам приказал это делать? — строго спросил политрук и, не дождавшись ответа, продолжал: — Обманули бойцов, меня хотели обмануть. А говорите, что они вечно вами недовольны.

— Ненароком я. Недодумал, а вони не пидсказали. Только смиються… Ненароком, товарищ старший политрук, — хмуро проговорил Кривоступенко.

— И я думаю, товарищ Кривоступенко, что не нарочно, — согласился Бурлов. — Да бойцам-то от этого не легче.

— Отпустили бы меня с кухни, ну какой я повар? — взмолился Кривоступенко.

— Подумаю. А пока нужно делать то, что поручено, и делать хорошо.

Рощин вносил в личный план все, что предстояло сделать за день. В дверь блиндажа тихо постучали.

— Войдите! — разрешил он, не отрываясь от тетради.

Вошел боец.

— Минутку, — покосившись на вошедшего, попросил лейтенант, старательно дописывая страничку в блокноте.

Вид бойца удивил Рощина: слишком широкая шинель, сильно стянутая в талии ремнем, не по росту ботинки, непомерно высокая ушанка делали его смешным. Рощин недовольно нахмурился и взглянул в лицо вошедшему. «Девушка! — изумился он. — Девушка-боец!» От неожиданности лейтенант быстро встал и, подавая табуретку, растерянно проговорил:

— Простите… Здравствуйте… Садитесь…

Возможно, в другое время растерянность Рощина заставила бы девушку рассмеяться, но сейчас, недовольно взглянув на лейтенанта, она тихо ответила:

— Я постою.

Рощину стало неловко.

— Вы и в самом деле извините меня, просто растерялся от неожиданности, хотя и знал еще вчера, что в батарее есть красноармейцы-девушки. В госпитале видел сестру, в халате, а вы по всей форме… Вы что хотели?

— Мне надо обратиться к политруку батареи. Кажется, он старший политрук.

— Старший политрук, — подтвердил Рощин. — Он на кухне. Что у вас к нему? Может, я смогу помочь?

Девушка скользнула пристальным взглядом по лицу лейтенанта, словно взвешивая, стоит ли ему говорить, и ответила:

— Нет, мне нужен политрук.

«Где я встречал ее?» — старался вспомнить Рощин. Он внимательно посмотрел на девушку: высокий гладкий лоб, тонкие, круто изогнутые брови над большими глазами, маленькие, по-детски припухшие губы. Она напоминала ему сестренку, добровольно ушедшую на фронт с месяц тому назад. «Томка ниже ростом, и волосы у нее темнее. Вот такая и она сейчас, если жива…»

— Разрешите идти, товарищ лейтенант? — спросила девушка и добавила: — Если нетрудно, попросите политрука, чтобы он сегодня зашел к нам.