Я видела, как их много вокруг меня – таких душевных мутантов. С какой-то внутренней обреченностью осознавала я свое отличие от них. Почему с обреченностью? Потому что уже тогда, в детстве, я предчувствовала, что мне не раз придется из-за этой непохожести пострадать. Это и правда непросто – быть «единственной нормальной девочкой в классе». Это все время осложняет тебе жизнь. Заставляет вмешиваться в ситуации, в которых тебе помимо своей воли придется кому-то противостоять. И вот эта «единственная нормальная девочка в классе», только уже подросшая, стояла в коридоре общеобразовательной школы № 15, перед кабинетом ее директора.

– Кем вы ей приходитесь?

Это было первое, о чем спросила директриса, невозмутимо и не моргнув глазом выслушав мой от волнения и возмущения сбивчивый рассказ о происшествии на школьном дворе, свидетелем которого я вчера стала. Я смутилась. Кто я этой девочке? Разве это важно в свете того, что я ей только что рассказала? Разве это имело какое-то значение?

– В сущности, никем. Но меня очень беспокоит судьба этого ребенка. После того, как я увидела…

– То есть вы – просто человек с улицы, я верно вас поняла? – перебила директриса.

Меня удивила эта настойчивая попытка разобраться с формальностями и назначить роли вместо того, чтобы вместе со мной возмутиться тем, что в ребенка втыкают иголки в школе, которой ты руководишь.

– Вы, наверно, меня не так поняли. Давайте я вам еще раз расскажу, что произошло…

И я еще раз, более спокойно и внятно постаралась растолковать директрисе, что я увидела в школьном дворе. На ее лице и на этот раз не дрогнул ни один мускул.

– И что необычного в этой истории?

– Простите?

– Это же дети. Они всегда себя так ведут.

Ее ответ обескуражил меня. Мне показалось, что я наверняка ослышалась: ведь не мог директор школы и в самом деле такое ляпнуть? Но директриса невозмутимо продолжила:

– И потом: мы, школа, не несем ответственности за то, что творят дети за пределами нашей территории.

Я смотрела в ее безразличные чиновничьи глаза и думала о том, что что-то не учитывают при приеме человека на педагогическую службу, особенно на такую важную должность, как директор школы. Какой-то ключевой фактор явно упускают из внимания.

– Это случилось в школе, – поправила я. – На уроке трудов. Именно тогда они воткнули ей в спину иголки.

– Ну, пусть так. Что в этом необычного?

Я нахмурилась.

– Вы считаете совершенно обычным, когда одни девочки втыкают иголки в спину другой девочки? По-моему, это какие-то маленькие монстры!

– Нет, – невозмутимо сказала директриса. – Это совершенно обычные, нормальные девочки.

– Вы действительно так считаете?

– Конечно. Развиваются согласно возрасту.

Во мне словно что-то перевернулось после этих слов. Я откинулась на спинку стула и беспомощно уставилась на эту странную женщину. Она снисходительно улыбнулась.

– Милая, у вас есть дети?

Она почему-то решила, что может говорить со мной фамильярно.

– Пока нет.

Директриса ухватилась за мой ответ:

– Это сразу заметно! Вот поэтому вы многого не понимаете! Детишки всегда были и будут такими – с этим надо просто смириться. Они растут, ищут свое место в окружающем мире, который их пугает. Маленькие. Бедные. Они не знают, чего от этого мира ждать, – вот и объединяются в стайки и пытаются самоутвердиться, не более того. Надо быть терпимее к ним.

Эта лекция из курса педагогики меня не убедила. И вовсе не оправдала в моих глазах ту жестокость, которую творят эти милые девочки с яркими рюкзачками – и все им подобные «детишки».

– Дети ищут свое место в окружающем мире ценой того, что в жертву приносится здоровье и душевное благополучие другого ребенка? Это, по-вашему, нормально?

– Это всего лишь социализация. Непременный процесс в рамках взросления. Все дети должны через это пройти.

– Социализация путем получения настолько болезненного опыта, что с ним потом будет очень трудно жить? Да кому она такая нужна?

Директриса не ответила. Она смотрела на меня с недоумением.

– Неужели вам все равно? Вам совсем не жаль эту девочку? – предприняла я последнюю попытку проломить эту глухую стену.

– А что я могу предпринять? Лена действительно отличается от своих сверстников. Понимаете, девочка из неблагополучной, очень бедной семьи. Поэтому такой внешний вид, такая одежда… Ну, просто есть дети, которых непременно будут травить.

– Как вы можете такое говорить? Звучит так, как будто так и должно быть!

– А что вы хотите? Дети не такие, как все, ну там, в очках или полные, или бедно одетые, обречены стать жертвой травли.

Я качала головой, не веря тому, что слышу.

– Что вы от меня хотите? – повторила директриса и развела руками.

– Вы должны защитить эту девочку, а не сваливать на нее вину за то, что ее травят. Проблема не в ней, а в ее мучителях! Если такие дети предоставлены сами себе – дело может далеко зайти. Распробовав вкус насилия, они не смогут остановиться сами. Нужно собрать класс и поговорить с детьми. Дать им понять, что такое поведение не пройдет. Дать ему однозначную отрицательную оценку, назвать вещи своими именами.

Директриса скрестила руки на груди.

– У вас есть педагогическое образование, чтобы рассуждать о том, как мне следует в такой ситуации поступить? – насмешливо спросила она.

– Нет. Но у меня есть сердце.

Директриса криво усмехнулась.

– Это преступление – оправдывать детскую жестокость и давать ей зеленый свет! Они – злые испорченные дети – должны получить отпор еще в детстве. Они должны усвоить – на всю свою жизнь – что полюбившаяся им модель поведения не пройдет! Это нужно сделать сейчас, пока они еще маленькие, пока еще не поздно! Чтобы потом мы не чувствовали себя вечными жертвами таких подросших жестокеров!

– Кого?

Я шумно выдохнула и провела ладонью по вспотевшему лбу.

– Жестоких людей.

Я распалилась от собственных детских воспоминаний. Слова директрисы, ее цинизм и безразличие к страданиям ребенка выбили почву у меня из-под ног. И она еще называет этих мучителей «детишками», а свое отношение к происходящему – «снисходительностью» и «терпимостью»? Наверно, снисходительность и терпимость – неплохие качества, но только если из-за них не страдает другой человек. Нельзя, никак нельзя запускать жестокеров, пока они еще дети! Уж слишком хорошо мне известно, в кого они вырастают. Ну почему она этого не понимает?

Директриса сидела, опустив глаза и подняв брови. Покачиваясь в кресле, она о чем-то размышляла.

– То есть я верно вас поняла: вы предлагаете мне пойти в этот класс и завести с детьми воспитательный разговор на подобную тему? И все это ради одной девочки? Говорить, намекать детям на то, что они делают что-то неправильное, плохое? Что они звери? Не жестоко ли это? Это же покалечит детскую психику! Это не педагогично. Это всего лишь дети!

– Но не должно быть так, что какой-то ребенок приносится в жертву душевному комфорту других детей! Эта девочка и ее судьба не менее важны, чем все остальные дети и их судьбы. Они должны услышать от взрослых и понять, как называется то, что они делают. И как это мерзко!

– Но такого ребенка всегда будут травить – это неизбежность! Как вы не можете этого понять? Ну что я должна, по-вашему, сделать? Ходить за ней всюду по пятам, как живой щит? Послушайте: то, что происходит, это совершенно нормально. Вот если взять животный мир: в любой стае есть альфа-особи – активные, агрессивные, доминирующие. Да взять хотя бы обезьян…

– Но мы, по сравнению с обезьянами, немного ушли вперед в своем развитии, – невесело улыбнулась я. – Дети и обезьяны – это не одно и то же. Как вы считаете?

– Какая разница? Это универсальные законы животного мира. Они действуют везде – в том числе и в человеческом обществе. Про социальный дарвинизм не слышали?

– Надо не объяснять травлю какими-то научными теориями, а просто пресечь ее! Здесь и сейчас, в конкретном классе. Вы как директор школы обязаны это сделать!