***

Именно тогда я поняла, что мне нельзя оставаться в этом городе. Эта примитивность, эта деградация, это мерзкое отношение к женщине и женское снисхождение к такому к себе отношению… Сейчас меня это возмущает. Пока еще возмущает. Но через сколько лет я к этому привыкну и стану воспринимать это как норму? А через сколько лет я и сама стану такой же – тупой и ограниченной, возможно, вечно нетрезвой, как те жалкие стонущие девицы у подъезда, ржущие как лошади над чьими-то несмешными пошлыми шутками? Нет, я появилась на свет не для такой жизни – я это чувствовала. Я это знала. Но что если у меня не хватит сил сопротивляться? Сколько лет нужно, чтобы растерять то драгоценное и светлое, чем я наделена от рождения, что во мне есть? Пока еще есть?

Именно тогда я впервые почувствовала на себе смыкающиеся объятия болота провинциальной пошлости. Его тягучую силу, которой так трудно сопротивляться. Многие даже не пытаются этого делать. Но я поняла, что сделаю все возможное, чтобы не дать этому болоту засосать меня.

Я поняла, что себя надо спасать. Именно тогда я и начала планировать свой «побег от пошлости».

«Ничего. Мне осталось доучиться всего три класса. Это не так долго, я дотерплю. А потом рвану из этого города. Куда-нибудь. Куда угодно. Навсегда», – подбадривала я себя.

Я знала одного человека, у которого получилось провернуть нечто подобное. Это была та самая Бунтарка – молодая певица, неформальная красотка, которая бросила вызов всем и вся, всему старому, отжившему и закостеневшему. Которая отстаивала свое право быть собой и жить так, как она хочет. Пусть и за океаном, но Бунтарка тоже родилась и выросла в таком же захолустном городке, как и наш – я это узнала из музыкальных журналов в местной библиотеке. И ей удалось вырваться из болота провинциальной пошлости. О, как я ее полюбила именно за то, что ей это удалось!

Я обожала Бунтарку! Настоящая красотка! Дерзкая и смелая. Она и стала моей первой моделью, когда я снова начала рисовать. Со времен того школьного автопортрета я надолго забросила это занятие и вот теперь снова вернулась к нему. Стены моей комнаты были увешаны карандашными портретами Бунтарки, десятками ее портретов, черно-белых и цветных. Они так раздражали мать, которая (что неудивительно) терпеть не могла Бунтарку. Я же восхищалась ей! Вот на этом рисунке моя певица запрокидывает беловолосую голову. Она изображена в профиль, в ярко-синем свете софитов. И какая красивая у нее линия шеи! А здесь она, со слезами на глазах, поет песню-исповедь о неудавшейся любви – и кажется, мне удалось передать карандашами ее чувства! На другом портрете Бунтарка уже в царских драгоценностях, златовласая, с длинными локонами на прямой пробор, строгая, похожая на средневековую принцессу. Один и тот же человек, одно и то же лицо – и все же такое разное! И как карандаш может удивительно передать, что угодно, если ты научишься с ним обращаться: нежность человеческой кожи, шероховатость бархата, многоцветные искорки в волосах, блеск и глубину глаз.

На примере Бунтарки я открыла для себя красоту человеческого лица, которое так интересно рисовать. И я открыла для себя Человека – такого, каким я восхищаюсь. Красивый Талантливый Человек на всю жизнь стал моим вдохновением, моей любовью, моей радостью, моим ориентиром. Прекрасный человек. Добрый, умный и свободный. Который не мучает людей и животных. Который никому не завидует и не причиняет зла. Вместо этого он поет и танцует, пишет стихи и музыку, дружит и любит. Я хотела, чтобы вокруг меня было как можно больше таких людей. Я сама захотела стать таким человеком.

Но мать по-другому видела мое «светлое» будущее. Она всегда учила не выделяться, не поднимать головы, быть наравне со всеми. Помню, когда я, гордая, принесла в кулачке ту самую премию, которую получила в школе за свой победивший в конкурсе портрет, мать равнодушно посмотрела на меня и продолжила гладить белье. Не поднимая глаз от доски, она произнесла:

– А вот Муся, дочь тети Светы, так ровно умеет шить на машинке. Загляденье! Шовчик к шовчику! И полезное умение в хозяйстве: такие шторы в дом пошила. Сама!

Я молчала, не понимая, при чем здесь Муся, и машинка, и шторы. Мать продолжала:

– Бесполезное умение. Зря тратишь время. Учиться стоит только практическим, полезным в жизни вещам.

Я молчала. Мне совсем не хотелось учиться тем смертельно скучным «полезным вещам», которые мать одобряла. Мне нравилось придумывать и рисовать. Мать разглаживала складку на простыне, яростно давя на нее утюгом. Внезапно она взорвалась:

– Зачем они это делают? Я не понимаю!

Она возмущенно поставила утюг на металлическую подставку. Я вздрогнула от громкого стука.

– Что делают?

– Рисунки эти ваши вывешивают! Деньги детям раздают! Что они хотят им привить? Опасное чувство собственной исключительности? Завышенное мнение о себе? Самолюбование? Самолюбование – это грех! Запомни это!

«А ведь она совсем меня не любит», – промелькнула у меня мысль. – И не понимает».

Мать сжала губы; видно было, что она мной недовольна. Она всегда хотела себе дочь послушную и скромную, сметливую и хозяйственную, понятливую и тихую. Не такую фантазерку, мечтающую изменить мир и победить всех злых и глупых людей, какой была я. Мне по привычке стало стыдно – за то, что я совсем не такая.

– Никогда не надо выделяться, выпячивать себя. Слышишь?

– Я не выпячиваю, – совсем смешавшись от ее натиска, опустив голову, пробормотала я. – Просто я умею и люблю рисовать – вот и рисую.

– Не нужно этого делать!

– Почему? – прошептала я.

– Надо быть как все. Не показывать, что ты чем-то отличаешься. Ясно?

– Почему? – по привычке, впрочем, уже почти совсем сдавшись, но я все же «спрашивала дальше».

Мать вернулась к глажке. Она долго молчала и наконец нехотя, с горечью, выдавила из себя:

– Тогда никто не захочет тебе навредить и погубить тебя.

Я непонимающе нахмурилась.

«Кому надо губить меня? За что? Зачем?»

Этого она мне не объяснила.

Мать каждый раз раздражалась, когда заставала меня за моим любимым занятием.

– Хватит рисовать эту дьяволицу!

Она как всегда без стука зашла в мою комнату и увидела, что я сижу над очередным портретом Бунтарки. Я нахмурилась и ничего не отвечала. Я не знала, как защититься от ее нападок. Назло матери я рисовала все новые и новые портреты Бунтарки и при этом мысленно разговаривала с ней:

«Давай, помогай мне. Здесь у меня почти нет друзей. Меня никто не понимает. Будь мне подругой. Я еще глупый слабый подросток, а ты взрослая, ты знаешь, как вырваться. Я хочу, как ты. Помогай! Внушай мне веру в себя, в свои силы. Ведь у тебя же получилось, получится и у меня. Я обязательно вырвусь!»

И, видимо, я так просила, что Бунтарка даже приснилась мне однажды. Во сне я сидела в своем классе, одна, за последней партой. Вокруг меня как всегда шумели и бесились одноклассники. Вроде, они даже кидались стульями. И вот вокруг летают стулья, а я спокойно сижу одна, отрешенная. Внезапно в класс входит Бунтарка. Никто почему-то не обращает на нее внимания. А она садится за парту рядом со мной и долго, внимательно смотрит на меня. А потом берет за руку и говорит:

– Это место не для тебя. Пойдем отсюда.

И выводит меня из класса. Мы вместе с ней идем по коридорам, выходим на высокое крыльцо, спускаемся по обшарпанным ступеням. И вот мы уже не идем, а летим по школьному двору. Мы воспаряем, отталкиваясь ногами от асфальта.

Проснувшись, я долго смотрела на портреты Бунтарки на стенах моей комнаты.

«Спасение будет. Я знаю».

Совершенно не представляя, как и откуда оно должно прийти, я начала ждать этого спасения, погрузившись в рисование и музыку, закрываясь ими от пошлости, напирающей на меня со всех сторон. Включая свои любимые песни и поедая любимые творожные сырки, часы напролет я проводила, склонившись над листом бумаги, с цветными карандашами в руках, заправляя за уши свои короткие волосы, которые теперь постоянно лезли в глаза. Остриженные, они казались темнее, чем были раньше.