Поверьте: нет ничего страшнее, чем родиться высокой длинноногой девчонкой в каком-нибудь маленьком городке. И ходить не по подиуму, а по его кривым неровным улочкам, среди ширококостных и коротконогих, которые лучше тебя знают, какой ты должна быть. Для стеснительного подростка это – как приговор! Сколько раз я мучительно сжималась, видя, что люди на улице меня рассматривают. Я была юная, глупая, бедно одетая и легко принимающая на веру все, что слышала о себе. Да, мне было невыносимо стыдно за себя, каждый раз, когда мне – словом или взглядом – указывали на то, что я отличаюсь от других.

Тогда, придя домой из театра, я долго, с безжалостной дотошностью изучала себя, стоя перед зеркалом. Глядя на свое отражение, я мучительно вопрошала:

«КТО Я?»

Из зеркала на меня смотрела высокая девчонка – действительно видно, что вытянулась быстро. Еще не выровнялась. Во всей фигуре какая-то угловатость, неловкость. Руки-плети бессильно тянутся вдоль туловища. Я никогда не знаю, куда их деть. Даже сейчас, когда стою одна перед зеркалом, и меня никто не видит. Руки всегда лишние. И сама – коряга какая-то… Я никогда не знаю, как встать, как себя держать. Даже когда одна, я скованна, словно на меня все время кто-то пристально и оценивающе смотрит. Что еще… Бледное лицо. Темные тени под глазами. Светлые волосы. Уже не такие белые, как в детстве. С золотистым блеском – как у отца. Белое тело с голубыми ветками жилок. Худоба, выступают кости бедер, локти, ключицы. Годы болезней не прошли даром: тело развилось не так, как нужно – слабое, непропорциональное… Нескладное какое-то… Я почувствовала себя жутко непривлекательной.

«Уродина».

Снова больно резануло по сердцу это глупое злое слово. Я закрыла лицо рукой. Нет, все-таки это больно каждый раз – сколько бы ты это о себе ни слышала. Я заставила себя убрать руку и еще раз посмотреть на свое отражение. Но ведь они правы! Что еще про меня можно сказать? Слишком длинная, слишком бледная! Слишком непохожая на других девчонок – здоровых, плотных, краснощеких! Мне опять стало стыдно. Стыдно, что я такая. В отчаянии я снова закрыла лицо руками.

«Никто и никогда не будет меня любить…»

Стыд себя, своей физической оболочки впечатался в меня, въелся в мои мышцы и кости. Стал неотъемлемой частью моей личности, моим постоянным спутником тех лет. Без него я не выходила из дома.

Но вот какую штуку я с удивлением осознала: мне было стыдно не только за себя.

Когда на улице меня снова обижали те самые отморозки, мне было стыдно и за них. Как будто я имела какое-то отношение к их поведению!

Когда продавщица из соседнего магазина, почему-то меня невзлюбившая, обманывала меня со сдачей, я сгорала от стыда и за нее: она обсчитывала ребенка, который видел ее обман, но не осмеливался уличить ее в этом.

Когда мои соученики, чтобы доказать свою значимость, не слушались учителей, грубили и срывали уроки, мне было стыдно и за них. Я смотрела в затравленные глаза пожилой учительницы, и мне хотелось сквозь землю провалиться! Даже ребенком, я понимало, что это некрасиво, низко и стыдно!

Стыдно! Стыдно! Стыдно! СТЫДНО!

Мое детское чувство стыда росло, ширилось и, в конце концов, охватило весь земной шар. Мне было невыносимо стыдно за все жестокие и некрасивые поступки, за всех злых и глупых людей на свете – которых я знала и которых я не знала. Я словно чувствовала себя виноватой в их мерзких деяниях.

Пропасть между мной и другими людьми становилась все шире. Я ничего не могла с этим поделать. Я поняла, что на все происходящее я реагирую по-другому – совсем не так, как они. То, что всем казалось нормальным, для меня нормальным не являлось. Я сама пережила БОЛЬ. И я знала, что никогда не смогу причинить боль другому – и при этом спокойненько считать, что это нормально. Не смогу ударить кошку. Или вот так просто подойти к кому-то на улице и сказать, что он урод. Но почему они могут?

Я поняла свой «приговор»: я никогда не смогу быть такой, «как все», как того хотела мать. Я никогда не смогу стать «нормальной» в том смысле, в каком понимает это слово то самое большинство, которому, в отличие от меня, никогда ни за что не бывает стыдно. Не только моя внешность, но и натура моя была иная. Я не знала, куда себя, такую, деть. Как вписать, как встроить себя в окружающую меня действительность?

4

Кое в чем насчет меня они все-таки оказались не правы. Случилось то, чего никто не ожидал. В первую очередь, я сама.

В жизни девочки-подростка, даже такой нескладной и неуклюжей, неизбежно наступает пора, когда она расцветает. Обычно это короткий период, всего год-полтора, когда ты словно вдруг озаряешься солнцем. И неважно, кем ты была раньше: пусть даже и жалкой безнадежной «уродиной», не вылезающей из больниц. Казалось, еще совсем недавно ты была именно такой – во всяком случае, это то, то ты привыкла о себе слышать. И ты почти привыкла себя таковой считать. Но что это? Вот ты глядишь в то же самое зеркало, на свое новое отражение, и сама себя узнать не смеешь. За считанные месяцы изменились твое лицо, фигура. И нет больше того смешного гадкого утенка! Вместо него появляешься истинная ты, до сей поры скрываемая в каких-то угловатых, словно чужих формах. И эта перемена волшебным образом меняет все вокруг тебя. Все проблемы и мучившие тебя вопросы словно отодвигаются на второй план. В это счастливое время все получается, во всем везет. Вокруг тебя те же люди и тот же город. Меняешься только ты сама. И твое отражение в зеркале.

Именно это случилось и со мной. На закате, когда солнце заливало комнату, не оставляя в ней ни одного неосвещенного уголка, я брала в руки небольшое круглое зеркало и в этих всполохах золотого, алого и розового изучала «новую себя». Уже не отчаянно и придирчиво, как еще год назад, а с удивлением любопытного исследователя.

«КТО Я?» – спрашивала я свое новое отражение, окрашенное закатным золотом.

На меня смотрел уже не тот нескладный бледный подросток, а девушка. Я видела, что сгладилась угловатость, черты лица стали более мягкими. Волосы потемнели: уже не светлые, а темно-золотистые. Исчезли синие тени под глазами. Сами глаза словно раскрылись, стали блестящими и яркими. Четкими линиями легли широкие светлые брови. Щеки уже не измождено-бледные, а розовые. В уголках губ появились какие-то мягкие таинственные тени. Я вспомнила, как выглядела еще год назад. В груди радостно подпрыгнуло сердце, и дыхание захватило от этого приятного открытия: я симпатичная! Нос только вздернутый и немного длинноват. Но ничего – и нос был «прощен». Поцеловав свое отражение, я, пританцовывая, прыгала по комнате. Сердце сжималось от волнения и какого-то радостного предчувствия огромного светлого счастья, что меня непременно ждет и очень скоро – в этом я не сомневалась.

***

Не только я сама заметила произошедшие во мне перемены.

Снова, после долгого перерыва приехала мамина троюродная сестра со своим мужем. В этот раз тетка впервые не сетовала на то, какая я худая и бледная. Осмотрев меня долгим оценивающим взглядом, она, чем-то сильно расстроенная, с внезапно испортившимся настроением, обиженно вскинула голову и спросила, когда же я выйду замуж. А теткин муж смотрел на меня какими-то странными глазами и пальцами нервно перебирал пуговицы своей рубашки.

– Что ты, ей еще рано об этом думать! – возмутилась мать. – Она еще ребенок.

– О замужестве думать никогда не рано, – нравоучительно парировала тетка. – Бабий век короток. И очень скоро станет поздно – и моргнуть не успеешь. А не найти мужа – это кошмар! Не выйти замуж – что может быть страшнее?

Я лишь улыбалась, глядя на свою странную тетю. Мне казалось смешным, что мое счастье зависит от какого-то мужа, от того, найду я его или нет. Ведь когда я вырасту, я смогу жить так, как я хочу: рисовать, петь, ездить в разные красивые города, дружить с интересными умными людьми – разве не это счастье?