В спальне Николай Андреевич отвёл Буланову свободную кровать между Любовицким и Яковенко.

– Тихие у вас будут соседи, – сказал он ему, – а в головах спит Ша, тоже смирный… Спите спокойно. Любовицкий, а вы, кажется, сегодня весь день, не отрываясь от книги, просидели? Ведь это же нездорово, голубчик.

– Ах, Николай Андреич, какая прелестная книга! Кажется, если бы только можно, всю ночь бы прочитал!..

– Ого! Так я вам и позволил!

– Ярыжка! Покойной ночи, приятных блох! – крикнул Лазарев издали.

– Хи, хи, хи!

В это время с разных сторон послышалось:

– Николай Андреич, доброй…

– …ночи.

– Николай Андреич, доброй…

– …ночи.

Говорившие приостанавливались после слова «доброй». Это сердило Доброго; даже такими пустяками можно было раздосадовать его… Он и тут не упустил случая пожаловаться:

– Николай Андреич, чего они пристают? Пожалуйста, скажите им, чтоб они не лезли.

– Мы не лезем: мы лежим. Николай Андреич, доброй…

– …ночи.

– Спокойной ночи, господа. Довольно! Ламповщик, опусти свет.

Сразу в спальне настала полная тишина. Лампы, висевшие с потолка, заливали неясным полумраком длинную-предлинную комнату. Стройный ряд кроватей, составленных головами, терялся в дальнем конце её. В простенке темнелась фигура дежурного дядьки. Не прошло и пяти минут, как в спальне начало разноситься храпение, изредка прерывавшееся бредом. Но Боря долго не мог уснуть. Он всё думал о проведённом дне. Многое, что он видел, ему не нравилось; о многом же он не мог решить, хорошо ли это или дурно. Видел он, как его сосед Яковенко, воспользовавшись тишиной, встал на кровати на колени и долго молился. Прошло ещё немало времени. Наконец Боря начал дремать и вдруг вздрогнул: кто-то дотронулся рукой до его головы. В испуге Боря поднялся. Оказалось, что руку протянул к нему Ша; приподняв лицо, Ша глядел на Буланова.

– Благодарю! – шепнул он.

И даже в этом полумраке от Бори не укрылось, что на глазах Ша блестели слёзы. Боря пожал его руку и сам не удержался – заплакал…

Кто живал на даче по Финляндской железной дороге, тот, наверно, знает Шувалово, потому что это одна из ближайших к Петербургу и наиболее людно заселённых станций. Летом мимо неё то и дело шныряют поезда, возящие дачников в город и доставляющие их обратно очень скоро и удобно. Но с наступлением сентября и даже уже в конце августа поезда всё больше пустеют: публика оставляет дачи и перебирается в город, убегая от осенней грязи, темноты и от холода, которым славятся летние домики, хоть и красивые на вид, но выстроенные по большей части небрежно, на скорую руку. Сбавляется пассажиров – сбавляется и поездов, и ходят они уж не каждые полчаса, а всего на всего, кажется, раза четыре в день. Выйдя из вагона в Шувалово и взяв немного влево от платформы, приходишь через какие-нибудь две минуты к так называемому Суздальскому озеру. Это довольно обширное озеро; по крайней мере, из всех трёх озёр, лежащих вправо и влево от Шувалово, Суздальское или, как его ещё называют, Третье озеро – самое большое. Чтобы обойти его пешком, пришлось бы употребить добрых два часа. По берегу его, противоположному станции, тянется большая деревня, которую зовут Первое Парголово. Ничего похожего на настоящие русские деревни нет в этом Парголово. Крестьянские избы и прочие строения в нём хоть и есть, но они почти теряются во множестве дач, которые крестьяне понастроили вдоль шоссе, и к полю, и на берегу озера, и отдают их внаймы городским жителям на лето.

Не все дачи, однако, отдаются только на летние месяцы; многие сданы в аренду на несколько лет и устроены гораздо лучше, чем временные помещения, – так что в них можно жить и зимою. Одну из таких дач занимали уж несколько лет подряд двое старичков – муж и жена Можайские.

Получив генеральский чин и выйдя в отставку с хорошею пенсиею, Иван Пафнутьевич Можайский желал провести последние годы жизни на покое. Он и его жена, Агнесса Никандровна, мечтали оба уехать куда-нибудь подальше от Петербурга и поселиться в одном из захолустных уездных городков; они утомились от шумной столичной жизни, он – от тяжёлой службы, которую ревностно нёс более сорока лет, она – от постоянных и притом больших хлопот по хозяйству, по приёму знакомых, которых у них как у людей очень радушных было много, – и хотелось им пожить на старости для самих себя, в полном покое. Но мечтам их не суждено было осуществиться. Как раз в то время, когда Иван Пафнутьевич вышел в отставку, скончалась их единственная дочь, а вскоре за нею и её муж. Кому же было взять на воспитание их восьмилетнего сынишку Колю? Кому, как не дедушке с бабушкой, позаботиться о своём единственном внуке? Взяли они его к себе, стали учить и уж не поехали далеко от Петербурга, а сняли в аренду дачу в Парголово, перестроили её так, что в ней и зимой хорошо стало жить, а через два года отдали внука пансионером в гимназию, в ту самую, куда потом поступил и Боря Буланов.

Коля Быстриевский попал в первый класс, просидел в нём два года, так как был и ленив, и слабо подготовлен, во втором пробыл год, а в третьем опять зазимовал. Так что к тому времени, как определился в гимназию Боря, Быстриевский был в ней уже пятый год. Не радовал внук деда и бабушку. К тому, что он был ленив и мало способен к ученью, прибавилось ещё то, что в нём, четырнадцатилетнем мальчике, развилась наклонность к франтовству. Летом он сошёлся с несколькими мальчиками и, пользуясь от добродушных стариков своих полною свободой, болтался со своими новыми знакомцами где попало – и в Шуваловском парке, и в Озерковском саду на музыке, и на станционном дебаркадере; ни одной книжки не прочитал он за всё лето, ни одного учебника даже в руки не взял, а когда дед напоминал ему об этом, он старался уверить старика, что так как он остался в третьем классе на второй год, то ему незачем заниматься летом, – он-де это всё и так, ещё от прошлого года, знает. «Ничего, Иван Пафнутьич, дай ребёнку вздохнуть хоть летом-то немножко», – уговаривала мужа Агнесса Никандровна и нежно прижимала голову внука к морщинистой щеке своей. «И то, – соглашался дед, – пускай его отдохнёт: придёт время – успеет ещё назубриться». И четырнадцатилетний «ребёнок» отдыхал… Отдыхал настолько, что за всё лето ни разу не занялся с Frulein Bertha[41], которая нарочно была приглашена для него на время летних вакаций, чтобы заниматься с ним только немецким разговором и немножко чтением, так как Коля французскому языку в гимназии не обучался вовсе, а в немецком был так слаб, что круглый год получал за ответы двойки, а за письменные переводы – «колы» и «колятины» (так назывались у них единицы). «Вот ещё! Стану я с бабой учиться! – хвастливо говаривал Коля своим летним знакомым. – Лучше давай-ка покурим». Он вынимал из кармана портсигар и спичечницу, которые купил тайком от своих стариков, и преважно затягивал папиросу, стараясь пускать дым через нос и кольцами. Старики Можайские хоть и не видели его ни разу курящим, однако предполагали, что он покуривает, потому что он не раз затевал при них разговор, что курить вообще не вредно, и что плох тот мужчина, который не курит. С прискорбием замечали они в Коле значительную перемену к худшему; но остановить этого не могли: в высшей степени добродушные и уступчивые по натуре, они к Коле относились с особенною уступчивостью. Поступить с ним круто и сразу лишить его того общества, которое он себе сам избрал и которое очень любил, было бы для них немыслимо: каждое желание внука было для них законом, который они спешили исполнить в угоду мальчику. Они просто баловали своего единственного внука и, сами того не сознавая, приносили ему вред, потакая ему решительно во всём. Следя за ним с заботой и беспокойством, они молили Бога только об одном, чтобы скорее кончилось лето, когда Колины приятели должны переехать с дачи в город, и компания их расстроилась бы таким образом сама собою. Они надеялись, что с наступлением учебного времени Коля займётся в гимназии делом, забудет своих летних друзей и будет на праздники приезжать в Парголово; заранее уж радовались старички этим мирным приездам внука, которого они любили со всею нежностью, какая может теплиться в добрых, старческих сердцах.