Как травили третьего, Буланов увидел после чая. Утомлённый впечатлениями пережитого дня, он бродил по камерам и по коридору. Ему хотелось спать. В камерах у столов ещё сидели некоторые над уроками, которых они не успели приготовить во время репетиции. Николай Андреевич не раз подходил к одному, по фамилии Панафидину, у которого (Буланов слышал это хорошо) он ещё за репетицией несколько раз осведомлялся: «Ну, Панафидин, как дела?» Панафидин всякий раз вставал и отвечал: «Кажется, хорошо». Николай Андреевич начинал спрашивать его, но тот не мог ответить ни слова, тупо глядя на воспитателя исподлобья. Странный какой-то был этот Панафидин: что-то скрытное таилось в нём, как будто на душе у него было что-то невысказанное. Нельзя сказать, чтобы лицо его глядело глупо, но и ума не светилось в нём. Казалось, что он остановился на какой-то одной мысли и не может сдвинуться с неё дальше. Бывало, подолгу сидит он над книгой и, кажется, глядит в неё, а между тем не замечает, что она перевёрнута, как выражались ученики, «кверху ногами». В журнале его графа была испещрена единицами и нулями, за леность его постоянно оставляли на воскресенье без отпуска. Но, глядя на него почаще, нельзя было сказать, что Панафидин ленив: никому не приходилось напоминать ему об уроках, он всегда сам, без всякого принуждения, брался за дело; но оно у него не клеилось. Николай Андреевич, обращавший на него особенное внимание и старавшийся постоянно спрашивать его и объяснять ему, когда он молчал по несколько минут, – пришёл наконец к той мысли, что Панафидин не может учиться. И тем не менее он всё-таки подходил к нему беспрестанно, осведомлялся, как его дела, и вновь, и вновь принимался объяснять ему одно и то же.

Постояв около них и подивившись на Панафидина, Буланов опять пошёл в коридор. В библиотеке, в тёмном углу, он увидел нескольких пансионеров и повернул к ним. Оказалось, что там травили третьего, которого прозывали «земским ярыжкой». Он был весь странный, начиная от фамилии Ша и кончая наружностью, которою он немного напоминал Панафидина. Так же, как и тот, Ша смотрел исподлобья, был такого же роста и сложения, так же неповоротлив и неуклюж. Лицо его было усыпано крупными веснушками, которые местами даже сливались в жёлтые пятна; а густые и коротко остриженные волосы были редкостного рыжего цвета, какого-то блестящего, медно-красного. Маленький рот, длинный нос и острый подбородок придавали его лицу такой вид, как будто оно хотело всё собраться книзу, в одну точку. Все считали его глупым и не ошибались: Ша действительно был глуп, к ученью неспособен, ленив, прожорлив. За обедом у него было только три просьбы, которые он повторял ежеминутно: «побольше!», «погуще!» и «послаще!». Словом, он подавал много поводов смеяться над собой. Этими поводами шалуны и пользовались весьма старательно. Трунили беспрестанно над его происхождением: он был немец, и ему очень часто приходилось слышать от товарищей обращаемую к нему песенку:

Трунили и над его неповоротливостью, и над наружностью, и над аппетитом; словом, на каждом шагу он встречал только насмешки; но, незлобивый по натуре, не обижался, не сердился на них и не жаловался на товарищей. Он покорно подчинялся даже их приказаниям. Однажды, когда он отправлялся из гимназии в отпуск, кто-то из товарищей попросил его зайти в аптеку и купить там выволочки на гривенник; он и зашёл, и спросил себе на гривенник выволочки, так как не знал этого слова, владея русским языком ещё не совсем свободно. В другой раз дали ему сорок копеек и послали его в фруктовый магазин, чтобы он купил верблюжьих пяток. «А это что такое?» – осведомился он. – «Это такое печенье, очень вкусное, с миндалём», – объяснили ему, и у него уж слюнки потекли… Он удивился этому названию, но его сейчас же уверили: «Так что ж такое! Ведь есть же в аптеках девичья кожа… Знаешь, от кашля… Продаётся же!.. Ну, а тут – верблюжьи пятки!» Он поверил, отправился и попал на смех приказчикам… Трудно объяснить, почему его прозвали «земским ярыжкой»: как-то кто-то назвал его так, присутствовавшие засмеялись, подхватили это прозвище, и с тех пор оно утвердилось за ним прочно.

В ту минуту, когда Буланов подошёл к Ша и к остальным, Угрюмов, сидевший на стуле, держал Ша перед собой, крепко стиснув его ногами, и допрашивал, стараясь придать своему голосу побольше строгости:

– Ну, земский ярыжка, говори: что ты сегодня ел?

– Немножко, Алексей Саввич, чуточку…

Ша говорил глуповатым тоном, с расстановкой, с лёгкою дрожью в голосе.

– А что же именно?

– Тарелочку супцу…

– Ну?

– Да ещё тарелочку супцу…

– Ну?

– Да ещё тарелочку супцу…

– Ну?

– Всего, значит, Алексей Саввич, три тарелочки супцу…

– Верно! Знаешь арифметику. А ещё что?

– А ещё говядинки кусочек…

– Один?

– Один, Алексей Саввич, один…

И в голосе Ша послышалось как будто сожаление.

– Странно! А хлеба сколько?

– Хлебца? Немножко: всего семь ломоточков…

– А пирожное ел?

– И пирожное ел, Алексей Саввич! – вспомнил Ша не без радости.

– Значит, сколько же тебе щелчков полагается сегодня?

– Щелчков-то? Три, да один, да семь, да ещё один… – Ша считал по пальцам. – Одиннадцать, Алексей Саввич.

– Врёшь!.. Один отжилить хочешь.

– Ах, да! Простите, Алексей Саввич. Три да семь – десять… да один, да ещё один… Двенадцать всего, Алексей Саввич…

– То-то же! Ну-с, Herr Ша, не хотите ли ерша?

Ша принагнулся, выставил вперёд лоб и прищурился, ожидая щелчка. А когда Угрюмов сильным пальцем щёлкнул его над самой переносицей, он вздрогнул, чмокнул, и невольно сорвалось у него:

– Ух!

– Что? Нравится? – спросил Угрюмов.

– Нет, не нравится! – раздалось вдруг около них.

Это был голос Буланова…

Боря стоял тут уже несколько минут и, слушая допрос, дивился на Угрюмова, дивился и на податливого Ша и досадовал на эту сцену; но, когда дело дошло до щелчков и Боря увидел покорную физиономию Ша, подставлявшего лоб своему насмешнику, его взяла не только досада на Угрюмова, – зло взяло его. Внутри у него словно что-то заходило, закипело… Он почувствовал непреодолимое желание остановить эту сцену и освободить рыжего гимназиста. Ему хотелось сделать Угрюмову неприятность, сказать ему прямо в глаза, как это скверно, жестоко, обругать его, – сейчас же сказать!.. Никогда ещё не чувствовал он ничего подобного. Тихий и спокойный, он до сих пор не знал ещё, что такое злоба и ненависть. Но вот они появились в нём и сразу наполнили его сердце каким-то неясным, подмывавшим клокотанием.

– Тебе-то что? Чего ты-то суёшься?

– Я?.. Если вы ещё раз посмеете…

– Да ты чего лезешь-то? – спокойно спросил Угрюмов. – Того же захотелось?

Рука его протянулась, и сильный щелчок в лоб ошарашил Буланова. Тот не стал продолжать начатую драку, не кинулся на Угрюмова; но побледнел как смерть, похолодел весь и задрожал всем телом. Глаза его заискрились. Собравшись с духом, он наконец произнёс прерывавшимся голосом:

– Вот… попробуйте… Я посмотрю… Но только, если вы его тронете, я пойду и скажу… господину учителю…

Он отошёл в сторону, прислонился к библиотечному шкафу и, скрестив руки на груди, упорно глядел на Угрюмова. Он сторожил Ша, чтобы Угрюмов не тронул его вновь. И, по-видимому, Угрюмов его опасался. Разжал ноги и выпустил свою жертву, которая, однако, осталась стоять тут же, боясь нарушить волю своего мучителя.

– Знаешь, братец, ведь это не по-товарищески – это фискальством называется. Я от тебя этого никак не ожидал, – упрекнул Буланова Оленин.

– Нет, он думает, что гостинцами попотчевал, так уж может командовать, – вставил Угрюмов. – Эка! Гостинцы! Важное кушанье!.. У, фискалятина, кишки таскалятина…

Угрюмову не удалось продолжить свою проделку над Ша: звонок призвал пансионеров на молитву. Таким образом, Боря отстоял-таки товарища и в душе радовался своему успеху. Ещё более обрадовался он, когда, проходя мимо Ша, получил от него благодарность. Между тем в пансионе уже разлетелась весть о том, что Буланов поспорил с Угрюмовым, и что Угрюмов, очевидно, побоялся новичка, сдался ему. «Ай да новичок! – говорили некоторые. – Угрюмова одолел! Это не шутка!» – «Да, но как? Обещался сфискалить!» – возражали им. «Ну, да ведь Угрюмов так пристаёт к ярыжке, что странно, как ярыжка только терпит». – «Действительно! Это просто невозможно!» Во всяком случае, то, что новичок устрашил Угрюмова, который привык только сам устрашать других, почему его вообще и недолюбливали, расположило многих в пользу новичка: хоть он устрашил Угрюмова угрозой сфискалить на него, а фискальство ни в каком случае не одобрялось товарищами, однако многим нравилось то, что в новичке сказалось чувство справедливости и жалости к обиженному. В первый же день своего пребывания в гимназии он зарекомендовал себя мальчиком с добрым сердцем и к тому же, осмелившись поднять голос против Угрюмова, заявил себя не трусом.