– А вы были в Версале? – с надеждой отреагировал его гость.

«Господи, кого же мне это всё напоминает? – подумал Гордиевский. – Ну конечно, Лариосик! Вот ещё «Дни Турбиных» на мою голову!»

– Пошли, я тебя устрою в гостиницу, где-нибудь здесь рядом, хоть на одну ночь. Сколько у тебя есть?

– Чего? – с испугом спросил Жорик.

– Денег, естественно! – проворчал Гордиевский.

Он прекрасно понимал, что даже если сейчас дозвонится до Мишеля, это не поможет: денежные переводы из России в Турцию так просто не проходили.

– Ну, пошли! – властно заявил он и решительно направился к двери.

Уже стоя на пороге, Максим обернулся. Жорик переминался с ноги на ногу посреди его крохотной кухни, сняв очки и нервно теребя руками джинсовый рюкзак. Всем своим видом он чем-то напоминал тех самых малышей из выпусков новостей, которых вытаскивали из обстрелянных фашистами подвалов, – почему-то это была единственная ассоциация, приходившая на ум Максиму. В довершение картины у новоявленного Лариосика по щекам потекли непритворные детские слёзы, которые он поспешно вытер грязным кухонным полотенцем.

«Да и чёрт с ним! – подумал Гордиевский. – Одну ночь потерплю!»

Махнув рукой, он отправился перекладывать свои мощные перины на пол той части студии, что служила кухней: эту ночь Жорику предстояло спать с его, Максима, постельными клещами.

***

Три раунда переговоров с Шаневичем завершились предсказуемой ничьей – недаром тот частенько дразнил Максима «полуевреем»: я-то, мол, настоящий, а ты слабак… Максим вообще не был евреем ни по матери, ни по бабушке, ни по кому-либо ещё. Его родительница Ольга Михайловна, давшая ему эту звучную фамилию (своего отца он никогда не видел), утверждала, что Гордиевские – древний польский род и произошли чуть ли не от краковских вельмож.

Максиму до родословной не было никакого дела. А вот Мишель своим происхождением всегда пользовался и гордился, ни к селу ни к городу вспоминая родственников, половина которых перебралась в Израиль, безумно скучала там по России, но любила пролить слезу по поводу несвободы, душащей их малую родину. Это Гордиевского не смущало, как и дурной вкус и куча других недостатков его бывшего компаньона. Плохо было другое: Шаневич, давний друг Максима, – почти такой же, как Никита, – знавший все его прошлые, настоящие, а возможно, и будущие проблемы, с еврейской лёгкостью устраивал самые разные дела, но, увы, не имел полагающейся к этой лёгкости расчётливости. Этот недостаток в их тандеме компенсировался основательностью – увы, былой – Максима.

Гордиевский помнил, с какой комичной тщательностью Шаневич, в ту пору ещё аспирант, подходил к выбору невесты. Почему-то он вбил себе в голову, что от евреек рождаются только уродцы, и вопреки воле родителей искал себе пару из славянок. И надо же такому случиться, что красавица Маша Непрошенко, стопроцентная украинка, подарила ему малахольного и не похожего ни на мать, ни на отца Жорика! Убедившись в своей жестокой ошибке, Мишель на всякий случай развёлся. Впрочем, ему удалось сохранить с Машей самые тёплые отношения – как и со всеми последующими жёнами, включая вторую, продержавшуюся почти год француженку Сару. Именно благодаря кривоватой, но, как утверждал Шаневич, очень сексуальной мадемуазель Бади его и прозвали Мишелем – эта кличка прочно пристала к нему с той самой поры.

И теперь Шаневич, наконец удосужившись ответить на звонки Гордиевского, умильно вспоминал, как на крестинах тот держал на руках орущего Жорика (напористые Машины родственники настояли, и пришлось провести церемонию по христианскому обряду). Шаневич клятвенно обещал выслать деньги «прямо послезавтра, вот уже бегу», говорил, что ничего не знал об эскападе сына и что в Батуми он «всё для него устроил не хуже, чем у дяди Бори в Хайфе». Почему нельзя было сразу отправить Жорика к израильской родне, Максим не знал, но догадывался: наверняка Маша Непрошенко прослышала, что в Израиле тоже стреляют.

Одним словом, Мишель умолял дать Жорику приют в его шикарных апартаментах ещё на пару дней, не больше. Естественно, Гордиевскому не хватило мужества признаться, что он живёт в самой что ни на есть убогой однушке, как какой-то студент-недотёпа, и что даже это ему фактически не по карману.

Оставался последний ход. Замучившись слушать о болезнях дяди Бори, который так хочет, но не может принять любимого племянника в Хайфе, Максим заявил:

– Короче, Мишель, так и быть: ещё два дня пусть живёт. Но все деньги на его будущее жильё перечислишь мне, понял? Без дураков! Плюс комиссия за неудобства. Плюс твой долг – полностью, понял?

– Ну, знаешь!..

– А ничего, что я тут третий день за ним мусор выношу и еду покупаю?! Учти, квартиру я ему найду, но мне же и своими делами заниматься надо, и…

– Эх, Макс… Всё-таки он твой крестник! Ну, почти. Ты скажи ему, чтоб морепродукты не ел, слышишь? Там листерии!

– Никаких морепродуктов он не получит. Вообще ни шиша не получит – сверх того, на что твоих денег хватит. В общем, даю тебе номер моей карты, киргизской. Только не вздумай по «Свифту» кидать, там проценты дикие. И не позже четверга!

В пятницу Максиму обещали принести билет на «Тоску». Билет! А надо было ещё купить приличные брюки, погладить рубашку, не говоря уже о мытье-бритье! А тут ещё под боком этот еврейский Лариосик…

Впрочем, Жорик проявлял чудеса такта и вежливости: уходил ровно в восемь утра, прихватив всю еду, которую можно было унести с собой, и возвращался не раньше девяти вечера. Чемодан его, естественно, пропал с концами: Гордиевский лично обошёл все окрестные лавки и отели, но знакомые и незнакомые турки только разводили руками.

***

– Дядя Максим, а… куда это вы собрались?

– Ты перестанешь когда-нибудь меня дядей называть? – огрызнулся Гордиевский, примерявший новую рубашку и брюки – самые дорогие, какие мог себе позволить.

Вот засада! Именно в этот день – его единственный выходной, выделенный исключительно для похода на «Тоску», – Жорик явился не поздно вечером, как обычно, а в пять часов дня. Из-за этого одеваться пришлось в ванной комнате, где и повернуться толком было нельзя, не то что посмотреть, как сидит выходной костюм. Наверное поэтому настроение, как нарочно, было паршивее некуда и всё из рук валилось – именно сейчас, когда нужно взбодриться, собраться и выглядеть человеком.

Неделю Максим продержался на своеобразной диете: почти не пил, не считая символического глотка виски на ночь, ел только овощи и мясо, отказавшись от любимых турецких бубликов с кунжутом, и, более того, даже не перекусывал после шести.

Этот трюк пришёл ему на ум неслучайно. В своё время Лера, его секретарша, впихивала в себя по три эклера ровно в полшестого. Заметив такой странной обычай, Максим поинтересовался, в чём дело, и узнал о чудодейственной диете, заключавшейся в отказе от любой еды на ночь. На фигуре его сдобной помощницы это никак не сказывалось, но, впрочем, Гордиевскому было грех жаловаться: добродушная Лера никогда не отказывала начальнику в дополнительных услугах, стоивших ему повышенных премий и косых взглядов коллег, особенно женщин, обойдённых таким вниманием шефа…

Да, было время… И вот теперь вместо спокойного ритуального бокала вина перед выходом приходилось объясняться с Шаневичем-младшим!

– Короче, вернусь поздно, – веско сообщил ему Максим. – А может, и утром, – зачем-то добавил он, коря себя за неуместный оптимизм.

– А парфюм у вас как называется? – с энтузиазмом поинтересовался Жорик, принюхиваясь.

– Чего?

– Ваш одеколон?

– А зачем тебе?

Меньше всего Максиму хотелось теперь делиться секретами мужского обаяния: купленный в местной лавке «парфюм» лишь отдалённо напоминал те, которыми он когда-то пользовался в Москве.

– Просто люблю запахи, – увлечённо продолжал его гость. – Я их все помню. Вот папа душился «Армани», когда с нами жил, а потом перешёл на «Келвин Клайн». А ваш похож на…