Лунатик, как истинный сын своего народа, одной стенгазетой не ограничился.

– Вот смотрите – сказал он нам с Сержем – Горький город тухлый и здесь ничего нет, даже жратвы нормальной. Хотя, местные всё время трындят, что «В магазинах ничего нет, а наши холодильники – битком»!…

– Предлагаешь сюда гречку возить? – перебил его Серж.

– Да, подожди ты! – резанул ладонью воздух Андрюшенька – мы будем продавать «опиум для народа»!

– Траву или религию? – спросил я.

– Зачем так буквально, Проф?! И, кстати, опиум, он же из мака, а не из травы. А наша религия это «девки, пиво, рокнролл»!

– Слышь, ты не опух?! – Серж хлопнул Андрюшеньку по спине своей тяжёлой дланью – какие, на хрен, девки?! Мы тут сидим за зелёным забором, как ворьё, и с Дуней Кулаковой общаемся! Ещё раз про баб заикнёшься, я тебе глаз на жопу натяну! Понял?!

– Понял-понял, старухан! – скороговоркой проверещал Лунатик и что-то записал в свой блокнот.

Я подсмотрел. В блокноте была записана новая рифма «посажен как вор за зелёный забор». В воздухе опять запахло антисоветчиной.

Лунатик продолжил

– Помните, я в школе фотками «назаретов» и «цеппов» торговал?

– Помним. И что дальше? – Серж недоверчиво посмотрел на Андрюшеньку.

– Это и есть тот самый «опиум»! Фотки! Можно даже ченч делать – одно фото – пачка сигарет!

– Ага! Или банка варенья! – мечтательно облизнувшись, сказал я.

– Не. Банка на три фотки потянет.

– А бухло? – Серж задал периодически мучивший его вопрос.

– Бухло? – почесал репу Лунатик – «Здесь нужна иголочка потолще»…

– Какая иголочка?

– Мы можем делать плакаты. Помнишь – Лунатик посмотрел на меня – ты в ГУМе «хипОв» купил?

– Конечно! Они у меня в конуре на стенке приклеены! И чего?

– А того, что стенгазета практически того же формата, что и твой постер! Будем делать постеры и продавать.

– По чём? – оживился Серж.

– По червонцу. Все будем в шоколаде!

С этого дня для каждого из нас троих жизнь вновь обрела смысл.

Помимо стенгазеты и постеров я набивал руку в эпистолярном жанре, сочиняя письма в стихах и прозе для менее одарённых курсантов. Одно письмо, в зависимости от сложности, было эквивалентом пачки сигарет, банки варенья или наряда на службу.

Все письма для предков я подогнал под определённый стандарт, который выглядел так:

«Мама и папа, здравствуйте!

Как ваше здоровье? Спрашиваю, потому что у нас здесь люди часто простывают и чихают, а от грязных рук болеют желтухой! Особенно часто от еды в столовой у наших курсантов бывает понос. Я всегда ношу таблетки эритромицина, которые вы дали мне при отъезде, но они уже кончаются! Как здоровье тёти Вали? Не родился ли у неё внук? Жив ли ещё пёс Маркиз?

У меня всё хорошо, вот только вчера кто-то взял мои парадные брюки и не вернул, а у нас скоро строевой смотр, и меня накажут за то, что у меня нет этих брюк! Просто не знаю что делать?! Позавчера мы всем взводом фотографировались в городе. Фотографии будут хорошие, цветные, по рублю за штуку. Мы заказали каждому по пять (кое-кто заказал десять, потому что много знакомых, и есть кому раздавать эти фото). Что ещё? Вроде всё написал. Да, чуть не забыл! Ма, ты просила написать, как нас тут кормят. Кормят неплохо, но сплошные каши, бигусы и гуляши! Так хочется чего-нибудь слатенького и молочка! Всю эту радость продают в курсантской чайной, но у меня нет денег, потому что наши командиры собирают каждый месяц деньги на инвентарь, и вместо восьми рублей тридцати копеек я получаю на руки три рубля. Ладно, писать заканчиваю – у нас построение.

До свидания. Ваш сын …».

Понятно, что читая эти ненавязчивые письма, предки курсантов были довольны, но не всем. Мало кому из них хотелось, чтобы сын-моряк ходил без парадных брюк, не мог заказать фотографии и не пил молочка, поэтому в ответ на жалистные послания сердобольные родаки посылали денежные переводы.

Письма для тёлок были «собраны» из тупых слоганов, записанных в курсантские блокноты типа «Суровый взгляд, и чувства огрубели», но в каждое письмо я вставлял стих Роберта Бёрнса, который автор письма выдавал за свой:

«Любовь, как роза, роза красная

Цветёт в моём саду.

Любовь моя, как песенка

С которой я иду.

Сильнее красоты твоей

Моя любовь одна.

Она с тобой, пока моря

Не высохнут до дна.

Не высохнут моря, мой друг,

Не рушится гранит,

Не остановится песок,

А он, как жизнь бежит…

Будь счастлива, моя любовь,

Прощай и не грусти.

Вернусь к тебе, хоть целый свет

Пришлось бы мне пройти».

После таких строк, тёлки осыпали ответные письма пылкими поцелуями, окрашивая тетрадные листки разноцветной губной помадой! На мой вопрос: «А вдруг, когда ты приедешь к своей биксе, она попросит тебя прочесть что-нибудь из своего? Что будешь делать»?! все заказчики отвечали примерно одно и то же: «О, мля! Да, не смеши ты мою жопу! Какие там стихи?! Завалил в койку и – порядок»!

Мои размышления над очередным эпистолярным шедевром прервал голос ротного

– Бобров, у вас глаженый гюйс или чей? – спросил он и дёрнул меня за форменный воротник.

Я встал со стула и бодро ответил

– Мой, товарищ капитан-лейтенант!

– Вы курсант или куда? – не унимался ротный.

– Так точно, курсант, товарищ капитан-лейтенант!

Удовлетворённый ротный свалил, но только я принялся за сочинительство, в ленкомнату вошёл Девочка. Я встал.

– Садитесь-садитесь, Бобров – летёха сделал мне жест рукой и задумчиво пропыхтел губами несколько вступительных нот из марша, под который мы стучали копытами на общеучилищном разводе по понедельникам – что пишете?

– Письмо маме, товарищ лейтенант – грустно ответил я.

– Да, мать это святое, но я думаю вам пока надо отвлечься.

– Почему?

– Потому, что в эту субботу ваш взвод приглашён на дискотеку в кулинарный техникум. А это значит? – Девочка поднял одну бровь и вопросительно посмотрел на меня.

– Что? – затупил я и тоже поднял одну бровь.

– Танцы-шманцы-обниманцы! – радостно сказал Девочка – Готовьте форму одежды и, это, пару там стишков каких-нибудь или песенок! Мы ж должны чем-то ответить на приглашение?

– Должны – я бодро кивнул головой и представил, как мы с Сержем и Андрюшенькой лупим а капелла слэйдовскую «Гуд бай». Из стишков же почему-то вспомнились древние как мир пошлые слоганы про животных: «Рано утром звери встали, потянулись, попердели и, решив не умываться, пошли в город похмеляться»… В запасе была ещё одна скороговорка, которую я разучил в первом классе и запомнил на всю жизнь: «И подцепил триперепердуцы но цы тацы, херцы-мерцы вереверсацы, шишка с перцем гопцы дроп! Лай-лай-ла»!

Будучи несмышленым ребёнком, я пропел чудную скороговорку маман.

– Иннокентий, кто научил тебя этой мерзости? – с выражением брезгливости на лице строго спросила мамаша.

– Ребята из пятого класса. А в чём тут мерзость?

– В том, Иннокентий, что в этих строках говорится о нехорошей болезни, которой можно заразиться от нехороших людей. Никогда больше не пой эту гадость! Ты меня понял, сын?

– Ну, да – помялся я – а где тут болезнь?

Ответ на этот вопрос я нашёл гораздо позже, немного пообщавшись с девушками-пионервожатыми одного из подмосковных лагерей.

– У какого молодца утром капает с конца? – прикололся надо мной опытный в этих делах Серж.

– У крана – ответил я – эти загадки из «Мурзилки» только ленивый не знает. Ты лучше скажи, что мне с этим делать? – спросил я Сержа, указав глазами на промежность.

– Трихопол – лаконично ответил мой друг и кивнул головой в сторону аптеки.

«Такой маленький, а всё туда же»! – укорила меня старуха- аптекарша, но лекарство продала. Не сказать, что с тех пор я стал разборчивее в связях, но таблетки и резинки теперь в запасе имелись всегда. Папаша, будучи кирным, любил вспоминать, что в училище перед увАлом им выдавали презервативы, а лекарством от всех болезней был кальцекс. И никакого трихопола!