– А что если вскрыть этот «ящик Пандоры»? – спросил меня Лунатик, теребя пальцами кончик носа – Заманчиво, а?

– Стираное исподнее, кусочек мыла и блок сигарет «Вега» – что же здесь заманчивого?

– А вдруг у чемодана второе дно, а там запрещённая литература? – пошутил Лунатик – ведь интересно же!

– Вы, масоны, все такие любопытные?

– Проф, ты не понимаешь, это ж психология чистой воды! Если мы изымем из чемодана хотя бы кусочек мыла, то у Гнуса нервный припадок начнётся, усекаешь?

– Да, но мне кажется, что сейчас этого делать не стоит.

– Если не стоИт, то и не стОит – искренне огорчился Лунатик и пошёл гладить брюки.

На присяге всё прошло удачно, и после неё роту отпустили в увольнение. Я вышел из дверей КПП и увидел родаков. Папаша был почему-то одет в гражданку, и его голова под модной фетровой шляпой была перевязана бинтом. Маман опиралась на палочку, а глаза её были закрыты огромными солнцезащитными очками. Они поочередно обняли меня, а потом мы уселись на лавочку в соседнем дворе. Папаша оглядел меня с головы до ног и удовлетворённо произнёс: «Орёл»! Маман, доставая из сумки какие-то свёртки с едой, говорила, что я очень похудел и мне надо срочно «покушать».

– Ма – я взял её за руку – подожди. Вы что такие прибитые?

Маман вцепилась в мою руку, и спина её мелко затряслась – она плакала.

– Понимаешь, тут такое дело – начал папаша – мы в Москву поехали. А машину я у зама своего взял, потому что «Волга» моя сломалась… И слава богу!

Такую фразу от папаши-атеиста я слышал впервые и был немало удивлён. Маман продолжала плакать, то и дело вытирая слёзы платочком, который она доставала из рукава джемпера. Я обнял её и прижал к груди. Она не сопротивлялась.

– Грузовик выехал с заправки – продолжил папаша – и влупил нам в бочину. Метров пятьдесят кувыркались! Маму в ящик за кресло забросило и колотило, как в стиральной машинке, а мы с водилой удержались… Мама вся синяя, а я вот только башку разбил… Если б тент без утеплителя был – нам п… – папаша осёкся и закончил – кранты!

– А водила? – машинально спросил я.

– Нормально. Ни единой царапины. В рубашке родился.

Маман высвободилась из моих объятий и сняла очки – кожа вокруг глаз была фиолетово-жёлтой.

– Вот и остался бы ты, Иннокентий, сиротой – тихо сказала маман, открывая пакет с домашними пирожками – на вот, поешь.

Я поел, а потом заявил предкам, что хочу учиться в плехановском институте на экономиста.

– А что тебя здесь не устраивает, берибздей – заговорил своим обычным тоном папаша – я, когда в училище попал, нарадоваться не мог! И форма, и харчи! Я на пять килограмм за первый год поправился!

– Ага, «от каждой котлеты из гиппопотама я сразу поправлюсь на три килограмма» – пробурчал я себе под нос.

– Что ты там бубнишь, сын? – спросила, отошедшая от сантиментов маман – тебе здесь не нравится?

– Не особо.

– А где тебе будет «особо»?! – начал давить папаша – Скажи спасибо, что в тюрьме не сидишь!

– Спасибо.

– Хватит паясничать! – папаша уловил в моём «спасибо» тонкую ноту иронии – Ты всегда как мимоза рос… в теплице! А тут попал на природу и п-п…, то есть, спёкся! – папаша посмотрел на маман – Зина, я правильно говорю?

– Да, Георгий, смысловая нагрузка твоего выражения верна. Наш сын пока ещё не привык к дисциплине, но это дело поправимое. Думаю, что со временем он всё поймёт, а командиры помогут ему стать человеком. Правда, Иннокентий?

– Правда – тускло ответил я и представил лица отцов командиров, которым предстояло меня воспитывать в течение четырёх лет. Картинка была не очень.

Мы ещё немного поговорили и распрощались. Предки направились на вокзал, а я вернулся в казарму.

В казарме было непривычно тихо. Переодевшись в робу, я заглянул в ленкомнату и обнаружил там Лунатика, который что-то сосредоточенно писал на вырванном из тетради листке. На столе лежал его любимый «Зенит» и несколько коробочек с фотоплёнкой.

– Оперу пишешь?

– Да, ему, кому же ещё – ухмыльнулся Лунатик – клички я записываю. Вот у нас в роте 100 человек, и почти у каждого есть погоняло, а то и несколько. Вот послушай: Лысый, Булка, Тёплый, Чёрный, Толстый, Зяма…

– Ты фитилёк-то притуши – остановил я его – в чём смысл? Соберёшь ты эти клички, а дальше что?

– Дальше вот чего – Лунатик указал взглядом на фотоаппарат – досье на каждого буду собирать.

– И на прапора?

– Всенепременно! На эту тварь обязательно! Кстати, ты как думаешь его лучше называть «кусок», как в армии прапоров зовут или «сундук», как на флоте мичманюг?

– Какой он тебе «сундук», если флота в глаза не видел?! «Кусок» – тут и думать нечего.

– Понятно. Так в досье и запишем.

Вечером на поверку к нам пришли лагерные халдеи-третьекурсники. Дождавшись, пока Гнус закончит выкрикивать фамилии, один из них спросил

– Ну что, караси, присягу приняли?

– Да-а-а – раздались из строя недружные голоса

– Значит, пора вам службу всосать!

С этими словами он достал из кармана брюк спичечный коробок и потряс им около уха

– А вы знаете, как молдаване проверяют, есть ли в коробке спички? – спросил халдей и озорно на нас посмотрел.

– Не-е-ет – опять раздались голоса.

– Вот так – халдей поднёс коробок к уху и потряс головой – смешно?

– Да-а-а.

– А сейчас будет ещё смешнее – он достал из коробка спичку, чиркнул о коробок и заорал – Отбой!!! Пока спичка горит!

После того, как все попрыгали в свои койки, халдей достал очередную спичку и сказал.

– Очень плохо. Будем тренироваться. Подъём по полной форме с тумбочками и матрасами! Выходи строиться на центральную палубу!

В проходах между койками образовалась давка, как в семьдесят пятом году в Сокольниках, когда после матча канадцы начали раздавать жевательную резинку. Так мы всасывали службу и веселились до двух ночи, пока халдеям не надоело зажигать спички. Гнус всё это время загадочно ухмылялся и потирал руки. После отбоя мы с Сержем и Лунатиком тихо встали и, убедившись, что дневальный спит, как лошадь, стоя у тумбочки, принялись за дело… А в пять утра роте объявили тревогу.

Намоченные и завязанные узлами рукава на робах, штанины и шнурки на ботинках скорости не прибавили. Рота зависла в казарме. Минут десять на улице брызгал слюной багровый прапор и грязно матерились наши отцы-командиры. Потом мы побежали. Над рабочим городом Горьким вставало солнце, в висках стучала кровь, но каждый взвод бежал в ногу и, в конце концов, мы уложились в норматив.

– Ты, вообще, помнишь «Bad company»? – толкнул меня в бок Лунатик, стаскивая с себя пропотевшую робу.

– И чего?

– «Run with the pack» – «Бег в стае» – вот чем мы сейчас занимались!

– Пропаганда западного образа жизни? – поёрничал я и добавил – «Мне кажется, я вас видел! У меня хорошая память на лица»!

– Зря ты так – тихо проговорил Лунатик – Пропаганда, между прочим, великая вещь! У меня тут даже записано, вот: «Серьезная пропаганда существует не для того, чтобы удовлетворять потребность пресыщенных интеллигентов в интересном разнообразии, а для того, чтобы убеждать прежде всего широкие массы народа. Массы же в своей косности всегда нуждаются в значительном промежутке времени, раньше чем они даже только обратят внимание на тот или другой вопрос. Для того же, чтобы память масс усвоила хотя бы совершенно простое понятие, нужно повторять его перед массой тысячи и тысячи раз». Усекаешь?

– Да. А кто это написал?

– Не помню. То ли Хрущёв, то ли Рузвельт… Так ты хочешь поучаствовать?

– В чём?!

– Ротный увидел мой фотоаппарат и назначил ответственным за стенную печать, а я ему сказал, что мне нужно ещё два человека. Серж уже согласился – он перьями хорошо пишет. Ты как?

Стенгазета, по обыкновению, делалась в субботу во время большой приборки, а писать всякую херню и рисовать картинки было гораздо привлекательнее, чем драить толчки и натирать паркет! Конечно, мы ударили по рукам.