– Ты его убил! – схватив Сержа за локоть, заверещал вышедший из ступора Лунатик.

– Ага, Карел ГОтов – довольно улыбнулся Серж, держась за покрасневшую шею – не бзди, Абрамыч, жить будет!

– Мне кажется пора делать сэйбл – выступил я с умным предложением.

– Ага, теперь точно – пора валить! – Серж вытер о траву кровь аборигенов, оставшуюся на кастете и счастливо улыбнулся – вот теперь себя люблю я, вот теперь себя хвалю я! – перефразировал он знаменитого «Мойдодыра» и , покачав головой, добавил – жаль только, что весь кайф вышел с этими ублюдками.

– А вдруг они переодетые менты? – предположил Андрюшенька.

– Это вряд ли, у ментов на лбу клеймо стоит «МВД», а у этих козлов его не было – спокойно ответил Серж и, достав из кармана лежавшего в отключке чувака, трофейное «Мальборо», закурил.

На Ленинградском вокзале мы посетили грязный сортир, где Серж, по обыкновению, провёл свой знаменитый трюк с порванной ширинкой. Мать Сержа, которая прекрасно шила, была знакома с женщиной, работающей на местном парашютном заводе, поэтому в одежде Сержа всегда присутствовали новейшие космические технологии. Ради удобства, он попросил матушку вставить на «Врангель» вместо обычного зиппера только что появившуюся в производстве липучку. Зайдя помочиться в общественный туалет, Серж подходил к писсуару и резко дёргал за гульфик, слышался громкий треск , и все окружающие оборачивались на Сержа. В этот раз произошло то же самое

– Что, кабзда порткам? – оглянулся небритый мужик, ищущий по пустым кабинкам газету – не хер потому что погань ихнюю таскать!

– Да-да , не хер! – крикнуло несколько голосов из кабинок.

– «Я достаю из широких штанин большой, как консервная банка! Смотрите, завидуйте – я гражданин, а не какая -нибудь гражданка»! – уверенно продекламировал Серж пародию на стихотворение Маяковского и , сделав свое дело, водворил на место член, а потом плавно провёл пальцами по гульфику. Всё было цело.

Небритый изумился так, будто увидел работу филиппинского хилера, испуганно перекрестился и бросился вон из сортира.

– Видать, с припиздью – сказал импозантного вида мужчина, вышедший из кабинки с дорогим кожаным портфелем – тщательнее всё надо делать! Тщательнее! И руки, молодые люди, надо мыть и до того , как берётесь за пенис, и после!

Я вопросительно посмотрел на Сержа, намекая на добытого им Монтеня, но Серж отрицательно покачал головой, и мужчина, помыв руки, беспрепятственно удалился.

Небритый , словно услышав слова импозантного, вернулся в сортир и, сделав пару шагов, плюнул в сторону Сержа

– Чтоб у тебя хуй на лбу вырос, пидарюга!

После этого, он быстро выбежал наружу, хотя, никто за ним гнаться и не собирался.

– Точно, с припиздью – подытожил Андрюшенька, и мы пошли на электричку.

Мамаша, встретив меня у открытой двери, внимательно оглядела и спросила

– Иннокентий, тебе понравилось в «Оружейной палате»?

– Она на ремонте, ма. Мы с ребятами на «Бородинской панораме» были.

– Это видно по твоему лицу. Что произошло? Говори! Только не надо врать – маман устало опустилась на стул и приложила ладонь ко лбу.

– К нам пристали хулиганы – честно сказал я – но мы убежали.

– Боже, как я устала – маман вытерла с щеки настоящую слезу – когда ты, наконец, повзрослеешь…

– Ма – мне вдруг стало от всей души жаль маман. Я ласково погладил её по плечу, едва сдерживая подкативший к горлу ком – не плачь. Всё хорошо. Я же дома.

Она убрала мою руку с плеча, молча встала и ушла в спальню. Я остался стоять на кухне, и слёзы обиженного ребёнка катились по моим щекам. В тот вечер меня осенило и я написал свою первую лирику:

МОСКВА -80

Пахнуло прохладой и жжёной резиной,

Бегущая лестница тянется вниз.

И люди, и сумки из магазинов -

Вокзалов московских гудящий каприз.

Вот бабушка едет к любимому внуку,

Везёт всякой снеди тележку и воз,

И сало, и яйца , и свежего луку,

И баттл того, что пьют люди в мороз.

О чём-то болтают два ниггера чёрных,

Махая руками и брызжа слюной,

А рядом подростки тихонько о порно,

О «харде», задавленном «новой волной».

Мы с Сержем в Сокольники рвёмся ретиво.

Бежим, не жалея растоптанных кед.

Там музыка, выставки, свежее пиво,

Ну, в общем, всё то, чего у нас нет!

Вагон электрички , набитый отменно,

Рукой прихватив чей-то пухленький зад

Мечтаешь о том, как сдувается пена,

И брызги пивные на землю летят.

Дебелая дама в рот пальцами лезет,

Желая схватиться за что-то рукой.

Девчонка зубрит рядом «English. Past present»,

А рядом старик – с сетки капает кровь

На чьи-то «бананы». Они были белы.

Теперь уже в пятнах, а кто виноват?!

Текущая масса одним потным телом

Сочится сквозь зев пневматических врат....

– Вообще , это моветон, ставить в конце произведения многоточие – с видом мэтра процедил Андрюшенька, прочитав мой первый опус – не надо вот этой сермяги – он вернул мне листок с шедевром.

– А что надо? – спросил я, еле сдерживаясь, чтобы не залепить ему в ухо.

– Возьми какого-нибудь поэта за образец, учись у него, пиши…

– Это же эпигонство чистой воды! – возмутился я – косить под кого-то!

– Ничего. Лет десять покосишь, а потом выработаешь свой, ни на кого не похожий, стиль – небрежно произнёс Лунатик , внимательно разглядывая вынутую из уха серу – вот, как я например.

Я почему представил Андрюшеньку старым раввином, задумчиво наматывающим на палец седую пейсу, и меня пробило на ржач.

– Я тебе как родному говорю, а ты.... – обиделся Лунатик – хоть бы спасибо сказал, шлемазл.

– Спасибо, ребе – съёрничал я, и на этом наша беседа о поэзии закончилась.

Дни, оставшиеся до отъезда в Горький, пролетели быстро. Тёплым июльским вечером предки провожали нас на Ярославском вокзале

– Андрюшенька, ты носочки тёпленькие не забывай ночью надевать, а то простудишься! У тебя ведь хронический тонзиллит! – картинно всхлипывала Дина Абрамовна, обнимая Лунатика.

– Мама, у меня гланды год назад вырезали! Какие носочки? – возмущался Лунатик, почему-то оглядываясь на нас с Сержем.

– Сын, сейчас в твоей жизни наступает очень ответственный период – проникновенно заговорила маман и взяла мою ладонь в свои руки – ты это понимаешь?

– Конечно, ма, я не должен вас с папой опозорить.

– Дело даже не в позоре, сын, но запомни – если ты не поступишь, то у меня может быть плохо с сердцем. Ведь ты же знаешь, что у меня больное сердце? Думай об этом, когда приедешь в училище!

– Я обязательно буду думать, ма!

– Ладно, балбес, давай там сдавай всё! Не подведи батю! – папаша похлопал меня по спине и крепко обнял.

– Не подведу – сдавленно прохрипел я, скованный папашиными объятьями – а как же письмо?

– А-а, письмо… – папаша на секунду задумался – дык его же мой прапор начальнику училища отвёз, осталось только тебе туда приехать!

– Приеду – я высвободился из папашиных «тисков» и, повернувшись в сторону, неожиданно увидел семейство Плюенковых, подходящее к нашему вагону. Впереди чинно шествовали его родаки, а сзади тащился Юра, держа в руке чемодан с пришитой биркой , на которой шариковой ручкой было жирно выведено: «Юра Плюенков. Третий отряд».

Я толкнул в бок Сержа, который тихо разговаривал со своими предками, и на его лице появилась гримаса крайнего удивления.

Пока наши родители, прилепив на лица фальшивыме улыбки расшаркивались с Плюенковыми, мы подошли к Юре

– Слышь, Плевок, а ты здесь какого хуя? – спросил Серж, слегка прихватив Юрка за лацкан школьного пиджака.

– Да, так, решил вот счастья попытать. Я ведь у родителей поздний, а они старые. Их ведь скоро содержать надо будет.

– Занятно – почесал репу Серж – а содержать их можно будет только закончив военное училище?

– А как же еще?

– Интересная логика – покачал головой Серж – ладно, пошли в вагон.