Ада окончательно расстроилась: ей еще не хватало только этой учебы для полного, ослепительного счастья. Она, хоть и с трудом, но удержалась от искушения сообщить Русину, что, собственно, она бы посоветовала проректору сделать с этим самым удостоверением о повышении квалификации. Уходя, она в крайней досаде бормотала про себя: «Вечно у нас, как горшок с печки упадет: не понос, так золотуха, покою не дождешься».
Когда Ада в следующий перерыв пришла на кафедру, от прошлой благости не было и следа: там яростно ругались, своеобычно крича и топоча ногами. У них это было нормальным явлением, поэтому Ада не слишком-то и придала значение небольшому этому скандальчику. Хотя сцепились из-за насущного: Марина Павловна, страшно округляя глаза, брызжа слюной и размахивая руками, наступала на Аглаю Дмитриевну. Она кричала что-то о «никудышней организации распределения курсовых, и о непристойной синекуре, которую вы сделали из этих курсовых, чтобы всякие курвы денежки свои не потеряли!» Аглая Дмитриевна, вся пошедшая красными пятнами, пыталась как-то урезонить разошедшуюся не на шутку Марину Павловну, что-то вставить, тоже на повышенных тонах, естественно. Получалось неприлично. К тому же, Русин, стоявший тут с протестующе воздетыми руками, тоже был весь красный, и, как только ему удалось вклиниться в раздраженный диалог дам, сам заорал, еще больше краснея, пытаясь перекричать гневных теток:
– Да что вы уперлись в это распределение курсовых?! С этим надо еще разбираться! Мы с Петром Глебычем еще толком ничего не сделали, а вы уже третий раз разборки устраиваете по этому поводу!
– А вы, Георгий Матвеевич, сами разве не видите, какой бардак с этими курсовыми получается?! Распределять на всех – это же профанация! Ну что, все у нас понимают в ценных бумагах, что ли, курва? Мы для себя эти курсовые пишем или для студентов это делается?– Марина Павловна гневно сверкала глазами. Она уже вовсе перешла прямо-таки на визг в ультразвуковом диапазоне. Аглая Дмитриевна, в свою очередь, тоже апеллировала к Русину с железным аргументом:
– Интересно, где же принцип «за равный труд – равную зарплату»? Где справедливость: у одних нет голосовой нагрузки, а у других только она одна и есть! И студенты очень недовольны и жалуются…
Марина Павловна, скривившись, прокричала ей в ответ совсем уж по-простому:
– Ой, да бросьте вы студентов, ради Бога! Ясно же всем, что все бодаются из-за элементарных денег! Всем хочется урвать кое-чего от пирога, а вам, Аглая Дмитриевна, в особенности. Хапаете, хапаете и все вам мало!
Аглая Дмитриевна, до этой поры старавшаяся держаться в каких-никаких рамках приличия, тоже сорвалась:
– А вы что, Марина Павловна, не хапаете? Прямо неловко вас и слушать, подумаешь, прямо праведница! А кто выполняет на геологическом нагрузку без заявки? А?! Я вас спрашиваю! Все знают, что вы там с методисткой вась-вась, вот она вам нагрузочку-то коммерческую втихушку сплавляет! Думаете, никто этого не знает? Как бы не так! Уж вы бы язык-то придержали… Уж чья бы корова мычала…
Ада краем глаза заметила, как лаборантка Леночка, видимо от греха подальше, стороной добежав до двери, опрометью метнулась в коридор. Их старшая методистка Клара, с красными пятнами на лице, быстро последовала за ней – кафедра пустела, как жаркий пляж при первых каплях ливня. Марина Павловна, близкая к истерике, в сердцах совсем уж агрессивно закричала:
– Нет, это дурдом какой-то, в самом деле! Ничего же не объяснишь тут! Ну, дурдом дурдомом!!
Русин в свою очередь, нервно поправляя узел на галстуке, тоже запальчиво закричал в ответ:
– Не-ет! Это не дурдом! Это не дурдом! Это – дом дур!
Внезапно установилась тишина. Через мгновение Ада среди всеобщей этой тишины разразилась смехом и зааплодировала:
– О, браво, шеф! Как это верно, вы даже не представляете!
И тут уже все вслед за ней облегченно рассмеялись. Русин, присоединившись к общему веселью, примирительно заметил:
– Вот видите, мы слишком горячимся все. Надо как-то поспокойнее решать все, в рабочем порядке.
Марина Павловна, захватив цигарку, молча унеслась в соседнюю каморку – зализывать раны. Аглая Дмитриевна, все еще пылая праведным гневом, уселась за стол и уже молча сверкала глазами. Ей тоже мучительно хотелось со смаком затянуться сигареткой, но делать это в обществе Марины Павловны в их крошечном «трансформере» она не могла, разумеется, поэтому ей оставалось только переждать противника. В общем, буря, закончилась. Как всегда: покричали, да и утешились, и все осталось по-старому. Жизнь, остановленная безобразной сварой, на удивление быстро восстановилась, и все уже было тихо-мирно, а две скандалистки и раньше-то никогда особо друг друга не жаловали, так что и не привыкать, отношения и так были испорчены напрочь.
Клара подала Аде трубку:
– Вас, Ада Андреевна.
Звонила ей профессор Тимкина из университета. Когда-то еще в студенческие времена эта профессор Тимкина звалась Дашей и училась на три курса старше Ады. Разумеется, они знали друг друга, в университете все в той или иной степени знакомы, но никогда не дружили и даже близко не общались. Даша Тимкина, будучи очень эффектной девушкой, вовсю вела светскую жизнь. У них была компания «золотой молодежи», там всегда водились деньги, как тогда говорили «по фарцовке», часто сиживали они в лучших ресторанах, разъезжали на машинах, это в советские-то времена! Ада же, напротив, в молодости не была не то что красавицей , а даже сколь-нибудь привлекательной особой. Правда сама по себе натуральная блондинка с карими глазами – это уже незаурядно, но сильно ей мешало то, что блондинкой она была абсолютно неяркой, блеклой, слишком высокой, к тому же не то, чтобы толстой, но какой-то бесформенной. По-настоящему в ней красивы были только волосы и руки. Волос было очень много, и Ада, нимало не заботясь ни о каких прическах, просто отпускала их растекаться жидким живым золотом, вспыхивающим благородными искрами при каждом ее движении. Но в целом картинка была не очень впечатляющей, это надо признать, и Ада это хорошо осознавала, считая себя гадким утенком. По утрам, разглядывая себя в зеркале, она с тоской думала: «Как можно жить с такой рожей?» Ее мать, Наталия Илларионовна, была настоящей красавицей, но Ада уродилась в отца – белокурая невзрачная бестия – северный блеклый цветок. По этой причине она решила для себя, что ее стезя – это исключительно игра разума, рациональное осмысление, наука – то, что исключает всякие женские штучки, кокетство, субъективность – и весьма преуспела в этом, мало думая об обычных заботах молодых девушек. И манера у нее выработалась соответствующая – достаточно доброжелательная, но весьма суровая – ни тени кокетства, сдержанность, рациональность, скептицизм. Может быть поэтому, а может, и действительно из-за невыразительной внешности, Ада дожила до пятого курса без обычных студенческих романов, скандалов и любовных драм. И уж конечно, она всячески избегала той компании, где тусовалась Даша Тимкина, просто по той причине, что, глядя на тамошних блестящих красавиц и их не менее блестящих кавалеров, Ада особенно остро чувствовала свое уродство и неуместность. Она только еще больше поджимала губы и становилась суровее, еще тщательнее обходила стороной все это развеселое общество. Да ее туда и не звали, разумеется, ее и не замечали. Ада по этому поводу особо не переживала, считая, что у нее свой путь, своя суровая судьба – старой девы, синего чулка, завзятой ботанички, и – в перспективе – скучной профессорши..
Все внезапно поменялось перед пятым курсом. Звезды так сошлись или что-то случилось в непостижимой глубине психики, но так или иначе, однажды проснувшись утром и глянув в зеркало, Ада поразилась тем неуловимым изменениям в ней, которые, тем не менее, ее совершенно преобразили. Она разделась догола и долго задумчиво рассматривала себя в зеркале, еще не веря и боясь до конца осознать, но уже шалея от восторга при виде того, что отражалось в зеркальной поверхности. Нет, ЭТА Адой Кресс быть не могла. Девушка из зеркала выглядела отнюдь не бесформенной, а даже наоборот: у той, в зеркале, была весьма неплохая фигура. Не без недостатков, естественно, но даже они выглядели теперь вполне уместно и привлекательно. Когда этой девушке удалось так похудеть, и – главное – почему, оставалось большой загадкой. У этой новой девушки было другое лицо, выразительное, может быть, с неправильными чертами и лишенное невероятной красоты, но полное своеобразия и неуловимой скрытой прелести, которую дает отсвет интеллекта. Короче говоря, эта новая девушка оказалось особой стильной и эффектной. Потрясенная этим открытием, которое в двадцать лет значит больше, чем все научные открытия мира, Ада несколько дней осознавала свое новое состояние и те возможности, которое оно перед ней открывало. Она непрестанно потрясенно разглядывала себя в зеркале, чтобы всякую минуту быть уверенной, что волшебное превращение не закончилось, что она теперь почти красавица и очень многое, если не все, из недоступного ранее, теперь не только доступно, а само собой разумеется.
