– Тут главное ноги не повредить, пока до песка доберёшься…
Действительно, какого только мусора не было под ногами. Океан выбрасывал на берег доски и пластиковые бутылки, бобенцы, обрывки тралов[5] и масляные канаты.
– Баренцево море, – говорил Борис, заходя в воду, – одно из шести мест в Мировом океане, куда сносит весь человеческий мусор. Течения так устроены… Самое экзотическое, что тут находили, – это резиновых детских утят. Я по радио слышал, что у берегов Канады с палубы сорвало контейнер. Там их тысячи было. Потом лет пятнадцать по всему миру эту живность ловили. Весёлые такие… У меня пара штук есть. А вон, смотри, венский стул валяется… Принесло же!
Я заворожённо следил за шагами Бориса. Он осторожно вошёл в воду и, выдержав небольшую паузу, нырнул.
Он плыл, аккуратно раздвигая руками холодные воды океана. Делал он это спокойно и размеренно. Метров через двадцать – двадцать пять повернул обратно к берегу.
Мне интуитивно захотелось схватить полотенце и дать ему сразу, после купания. Но Борис с улыбкой покачал головой. Он стоял на ветру, повернувшись лицом к океану:
– Нет, сейчас то что надо. После Баренцева моря этот ветер кажется посланником тёплых краёв.
Точно, подумал я и улыбнулся: говорит как поэт. И теперь мы улыбались вместе. Борис произнёс нараспев:
И в размеренном теченье,
И в напоре грозных круч
Жизнь даёт нам утешенье
И рождает света луч.
– Это ваш мальчишеский бог говорит? – спросил я.
– Ага! Он же у меня и говорит, и пишет, – подтвердил Борис и показал на солнечные лучи, которые просачивались сквозь облака и опускались над океаном. – Здорово, правда?
Пока Борис одевался, я подошёл к выступам скал, поднимавшимся над океаном на метр-полтора. Вопреки всем ветрам и холоду, в расщелинах рос золотой корень. И как раз сейчас на коротких и упругих стеблях появились крохотные розовые цветки. Они не боялись ни волн, ни дыхания Севера.
– А знаешь, на чём ты сейчас стоишь? – крикнул мне Борис.
Я испуганно начал поднимать ноги, предполагая, что наступил на какой-то мусор, и он прилип к моим подошвам, и теперь ужасный запах будет преследовать меня ближайшие полгода. Оказалось, нет. Поэт мыслил не столь приземлённо.
– Эти камни называются строматолитами. Три-четыре миллиарда лет назад они были водорослями и создали атмосферу Земли – ту, которой мы дышим сейчас. По крайней мере, так учёные говорят. Я об этом в книжке читал. Такие сине-зелёные водоросли… Говорят, они ещё в Австралии остались. Но те помоложе будут, им всего пара миллиардов лет… А здесь вот они, под боком, хочешь – постой на них, хочешь – погладь… Если приглядеться, в них можно даже окаменелости отыскать: ракушки, хвостики. Я пару таких нашёл, на полке стоят, потом покажу…
Пока Борис говорил, я с воодушевлением разглядывал камни, торчащие из воды. Ничего себе, столько миллиардов лет, а они как новенькие! И так просто лежат под ногами! Вот уж точно: никогда не знаешь, на что наступишь – то ли на помойку, то ли на реликтовые ископаемые! Что за жизнь?!
На маяке
Глядя издали, я никогда не задумывался, а из чего, собственно, сделан маяк. Он казался чем-то единым – рукотворным факелом с идеальными пропорциями, напоминавшими греческие колонны. Надо было подойти ближе, чтобы выяснить: в основе его – обычные бетонные блоки, которые тоже, оказывается, могут быть красивыми. Всё зависит от того, что из них построить.
Даже в белёсой пелене тумана маяк выделялся на фоне скупых на краски сопок ярко-алыми и белыми полосами во всю высоту башни. А вот внутри никто и не собирался прятать серый бетонный цвет. Не до красивостей тут.
Я сам напросился к хозяину маяка в гости, встретившись с ним в посёлке, у геологов.
– Можно посмотреть? – спросил я и почувствовал, что покраснел, застеснявшись.
Смотрителя звали Дмитрий Григорьевич. Он улыбнулся:
– Конечно, можно…
И вот теперь мы поднимались вверх по железной лестнице. Если не знаешь, что идёшь внутри маяка, ни за что не догадаешься: обычная арматура, кое-где покрашенная, но в основном нет. Шаг за шагом, пролёт за пролётом. И лишь гулкое эхо вторит шагам.
Смотритель маяка провёл меня на самый верх, на площадку рядом с линзой. Я всё надеялся увидеть, как она работает. Для меня это было чем-то само собой разумеющимся, что маяк должен светить всегда. Но оказалось, что летом маяк выключен и запустить его по своему желанию никто не имеет права. В сезон белых ночей маяку дают отдохнуть.
Дмитрий Григорьевич облокотился на ограду, которая окружала круговую обзорную зону. Я встал рядом.
– Смотри, – он показал рукой вправо, – вон там находилась старая башня. Её больше ста лет назад построили. Долго работала. Потом заменили… А вон там дома старые стояли, ещё в девятнадцатом веке… Я в архивах смотрел. Народ тут коров держал, свиней – не смотри, что Арктика! Аккуратно всё было, снимки сохранились. И свадьбы играли, и детей рожали, и рыбу ловили… И счастливы были. Может, потому что землю эту любили. Не на словах, а на деле. Заботились о ней. Да только давно это было. И вот теперь земля без любви. Ей от этого плохо. А людям и подавно. Вон сколько тут народу спилось от безнадёги. Руки опустили… А чуть ослабишь, перестанешь барахтаться, всё – конец…
Он помолчал и добавил:
– Здесь всё очень хрупко и очень быстро проходит… Как и в большой жизни… На материке…
Мы постояли ещё минут десять и спустились вниз.
У геологов царило оживление.
– А у нас гости, – произнёс Сан Саныч в своей неизменной тельняшке. – Смотри, кто пришёл…
Рядом с ним стоял оленёнок и доверчиво брал хлеб с руки повара. Оленёнок был совсем маленьким. Я вспомнил оленя, которого уложили с бэтээра, и почувствовал, что на глаза наворачиваются слёзы.
Оленёнок совершенно не боялся людей и доверчиво тыкался мордочкой в каждого, кто приближался. Заглядывал в глаза, словно пытаясь разглядеть в них что-то. Он доверял людям, в отличие от взрослых зверей, которые в любой момент готовы сорваться с места и убежать прочь.
– А можно мне? – попросил я. – Покормить.
– Сейчас хлеба принесу. Только что испёк, – кивнул здоровяк.
Он быстро сходил в столовую и принёс душистую буханку чёрного хлеба.
А потом я долго стоял с оленёнком. Он брал с моей ладони мякиш, который я отламывал от буханки с масляной чёрной корочкой. Кусок ему – кусок мне. Он слизывал хлеб с ладони тёплым языком, слюнявил мою руку и чуть щекотал её.
Когда гарантийной срок службы – вечность
У полуострова были разные берега. Совсем непохожие. Могло даже показаться, что они не имеют ничего общего. Рядом с посёлком тянулась песчаная коса. Хоть пляж устраивай, если бы не холод. Справа на смену песку приходила тянувшаяся к воде плоская скалистая гребенка, о которую белой пеной бился тяжёлый океан. Влево берег резко поднимался над морем, оставляя внизу узкую полоску земли.
Огромные одинокие близнецы-утёсы стояли на этой ничейной земле сами по себе. Материк их уже отпустил, но в последний момент они словно остановились перед бескрайним океаном, не решаясь сделать последний шаг, и теперь смотрели вдаль.
Когда мы с отцом впервые добрались до этих каменных исполинов, был уже вечер. Розово-красное солнце низко катилось над морем и сопками, освещая наши обветренные лица.
– Для саамов[6] эти утёсы священные… – говорил отец, и мы оба зачарованно разглядывали силуэты двух гигантов, черневшие на фоне густого синего моря, чистого голубого неба и зелёных холмов.
Мы подошли ближе. Я дотронулся ладонью до камней у основания утёсов. В лучах вечернего полярного солнца они ещё хранили остатки дневного тепла, не унесённого ветром. Подумалось, что камням надо его впитать и беречь, чтобы хватило на долгие тёмные месяцы зимы.
