Ладно, посмотрим завтра с Натали, как с относительно опытным редактором.
23.08.2022. Привез Натали к себе. У ее дома снова подвергся внимательному осмотру Лесси. Ревнует она свою маму? Боится, что злой старикашка украдет у нее маму? Или оценивает мою состоятельность? Скорее – последнее.
Всегдашняя проблема: привезти Натали домой, выгрузиться, потом уехать ставить машину на парковку, возвращаться пешком. Или поставить машину на парковку и прогуляться с Натали до дома. Выбрал на этот раз второе. Когда торопишься, кажется – парковка очень далеко, но когда прогуливаешься, называешь встречные улицы, рассказываешь историю XIII округа, время проходит незаметно. Остановились перед дверями моего дома, и я зазвенел ключами. Натали ойкнула:
– Ой, и это вы называете «домиком»? Я живу почти в таком, но в нем пять квартир.
– А как по-другому? Рядом настоящие дома, а этот приютился между ними.
Про пять квартир в доме Натали промолчал.
– Но он, наверное, старше соседей?
– Да, Огюст I строил его в шестидесятые годы, девятнадцатого века, естественно. А все остальное вокруг – это продукт тридцатых, двадцатого века.
Проводил Натали в кабинет-библиотеку, снабдил ворохом моих книг, приготовился отвечать на вопросы. Но она попросила разрешения осмотреть дом – никогда не посещала в Париже собственные дома. Через салон мы проходили, показывать там нечего, в мою спальню, вроде, неприлично заводить. Пришлось открыть комнаты Мари, ее спальню и будуар. Заметил, что она особенно внимательно всматривалась в будуар. А что там смотреть? Пыли, конечно, нет: приходящая женщина этого не допустила бы, но все выглядит неживым. Впервые мне подумалось, что пора бы уже отказаться от мертвого порядка в этих двух комнатах.
Потом поднялись на третий этаж. Там вообще нечего смотреть. Спальни, в которых много лет никто не спал, детские, которые, тем более, пусты десятки лет. Все замершее, какое-то омертвелое. Даже мне стало неприятно. Натали хотела осмотреть и первый этаж, но я твердо заверил ее, что там абсолютно нет ничего интересного, разве если только она хочет перекусить. От этого Натали отказалась, вернулись в кабинет.
Натали посмотрела на пачку моих книг, шутливо схватилась за голову:
– Я это и за месяц не разберу.
Но потом уже серьезно сказала, что с историческими моими повестями и романом уже ознакомилась в Бургундии. Да, там у меня тоже полный комплект моих книг. Решили, что Натали сначала прочитает или хотя бы пролистает мои книги с современными героями и их проблемами, а потом уж решим, что переводить. И совершенно официальным голосом я сказал, что время, затраченное на чтение моих книг, я оплачу из расчета пятьдесят евро за час. На самом деле я сомневался, не маловато ли это, но потом решил, что добавить всегда смогу.
Натали сначала протестовала, говорила, что уж за чтение совершенно ни к чему платить, но я стоял на своем. Сказал, что не могу позволить себе быть эксплуататором. Потом отправился вниз готовить ужин, оставив Натали наедине с моими книгами. К семи позвал Натали на кухню, – не хотелось переносить все в салон – громко провозгласил:
– Кушать подано, мадам! Пожалуйте к столу.
Конечно, я не умею так готовить, как Джон, но стол был украшен. Натали даже сделала большие глаза, ахнула, мол, не ожидала такой прелестный ужин. Главным блюдом была приготовленная в духовке грудинка. Я скромно промолчал, что начал готовиться к этому ужину еще вчера, изучил технологию приготовления грудинки по интернету. Вчера же замариновал отличные кусочки свиной грудинки. Кстати, с маринадом возился долго – кое чего у меня не хватало. Пришлось сбегать в соседнюю лавку за душистым перцем, зеленью. Потом варил почти полтора часа плотно упакованные кусочки грудинки. А сегодня только приготовил ее в духовке в фольге. Не побаивался, что Натали не ест свинину, или вообще вегетарианка – помню, как она уплетала кушанья Джона. Да, кусочек отрезала, похвалила.
После ужина отвез Натали домой, хотя она хотела еще поработать, то есть читать мои опусы. Договорились, что завтра привезу Натали к себе сразу после завтрака, примерно, в восемь тридцать.
24.08.2022. Съездил за Натали, как обещал, рано утром. Оставил ее дома, отогнал машину на парковку, быстренько добрался домой. Натали уже сидит с моей самой первой книжкой, дочитывает ее. Спустился на первый этаж, чтобы не мешать. Но минут через двадцать Натали тоже спустилась на кухню:
– Владимир, это книга о вас и о Мари? Вы только поменяли имена, города. Понятно, первые книги обычно о своей судьбе, но почему такой печальный конец? Ведь вы вновь соединились с Мари, а в книге расстаетесь навсегда.
– Видите ли, Натали, я начал писать эту повесть, когда Мари только заболела. Начало вполне радостное, или хотя бы не грустное. Но заканчивал повесть после похорон Мари. Был тогда в отчаянии. По существу, я прощался повестью с любимой женщиной, иного не мог написать.
– Владимир, вы всегда уходите от разговоров о Мари. Но теперь расскажите мне подробнее. Мне это нужно, чтобы понять вашу повесть, оценить ее.
Пришлось рассказывать. Даже не ожидал, что рассказ дастся мне так легко.
– Прекрасные дни совместных прогулок в Ленинграде. Почти внезапное расставание, когда, несмотря на наши заверения об обязательной новой встрече, я понимал, что в Париж мне никогда не попасть. Потом долгие размышления, совет отца выбросить глупые мысли из головы, разговор с мамой; она тихо сказала: – «Если ты не сделаешь все, что можно для встречи с любимой, будешь всю жизнь сожалеть об этом».
Еще несколько дней размышлений, и понял, что за рубеж смогу попасть только на судне. Мама дала немного денег, поехал в Таллин. Случайно познакомился там с опытным моряком. Он рассказал, что получить работу на морском судне совершенно невероятно без официальных характеристик, подписанных дирекцией, партбюро и профкомом. Получить их невозможно, да еще нужно ждать от полугода до года визу. Что это такое, я тогда не понимал. Но вероятно, матрос пожалел меня-желторотого, посоветовал пойти в контору Рыбакколхозсоюз. Там берут без характеристик.
– Не все понятно: партбюро, какой-то рыбацкий союз…
Пришлось объяснять. Продолжил:
– Да, берут без характеристик, без виз, так как желающих работать за такие гроши без заходов в иностранные порты, где можно выгодно купить дефицитное в Союзе западное барахло, слишком мало – сплошные алкаши и бездомные. Меня устраивало все. Пришлось правда пройти месячные курсы, на которых меня чему-то пытались научить, и я отправился в плавание. Несколько недель в море, возвращение в порт для выгрузки рыбы, и снова, и снова в море. В иностранные порты мы не заходили. Три месяца такой работы – начал сомневаться, правильно ли я все делаю.
Но однажды попали в шторм, получили серьезные повреждения и вынуждены были зайти в порт. Ближайшим оказался норвежский Эгерсунн. Сойти на берег никто, кроме капитана, не мог. Но я ночью перебрался по швартовому канату на причал. Счастливо миновал ограждение порта, вероятно, никто ночью и не охранял его, и выбрался в город. Два дня слонялся, стараясь не попасть ни в какие переделки. Как ни странно, удалось обменять в пабе советские рубли на норвежские кроны, так что голодать не пришлось. Выручало приличное, а по местным понятиям, отличное знание английского языка. А потом меня познакомили с каким-то греком или турком. Я так и не разобрался в этом. И он взял меня на свое судно. Взял без документов, юнца, почти ничего не знающего в морском деле.
– В каком-то смысле повезло?
– Да, повезло, в любом смысле. Документы, книжку моряка, он мне оформил через месяц, но выдал на руки еще через месяц. Взял за них двухмесячную зарплату. Именно тогда я изменил свою фамилию. На этом контрабандном судне я и познакомился с Джоном. Через полгода устроился на другом, более приличном суденышке, потом еще на одном. В 1978 году, когда мы были в порту Гавра, сошел на берег. Сошел, оставив на судне все, кроме денег и документов, и сел на автобус до Парижа. Двести километров до Парижа провел в волнении: вдруг у Мари что-то изменилось, вдруг она вышла замуж, вдруг у нее имеется жених. Тогда мы не знали понятие «бойфренд».
