– Да, Натали, согласен, кафе не ахти какое. Но оно ведь почти историческое: здесь снимали «Амели». Видите, портрет Одри Тоту на стенке. Несколько поистерт, но она смотрит на посетителей все так же задорно, как в фильме. Кстати, вам говорили, что Одри Тоту похожа на вас? Нет, не Одри из «Амели», там она выглядит молоденькой простушкой, жадно вглядывающейся в окружающий мир. И не Одри из «Дальше некуда». Мне она нравится в фильме «Нежность». Там, кстати, прекрасное противопоставление: Франсуа Дамьен и Одри Тоту.

Хотел еще что-то сказать, но вовремя остановился. Натали обвела кафе взглядом:

– Да, похоже на «Амели». Только в кино кафе казалось больше. И табачный прилавок, за которым в фильме работала одна из ее подруг, отсутствует. Вы меня специально привезли сюда, чтобы сымпровизировать комплимент?

– Честно признаться?

– Да, хорошо бы.

– Специально выбрал «Две мельницы». А вам не говорили раньше, что Одри на вас похожа?

– А вам не кажется, что слушать комплимент повторно не слишком приятно?

– Но это не комплимент, констатация факта. Простите, если вам Одри не нравится.

– Причем здесь «нравится – не нравится». Мне непонятно, зачем вы пригласили меня ужинать, что вам от меня нужно, в чем ваш интерес?

– Нет у меня никакого интереса! Разве что понять, какой вы редактор.

– Да, прямо здесь в кафе надеетесь понять мои редакторские способности?

– Господи, Натали! Разве не может мужчина пригласить даму поужинать, чтобы провести вечер за приятным разговором? А мы чуть ли не ругаемся. Если хотите, мы уедем сейчас в «Ритц», «Прокоп» или еще куда-то. Я не слишком хорошо знаю наши рестораны.

– Простите, Владимир, я совсем не хотела ругаться. Просто все очень неожиданно: ваш звонок, эта поездка, избитый комплимент, я его слышала уже много раз.

– Но это комплимент не вам, а Одри Тоту!

– Ну вот, опять вы за свое. Давайте хотя бы не будем упоминать ее имя.

На секунду замолчала:

– Нисколько не похожа. Уши у нее большие, а бюст под лупой нужно рассматривать. Лучше расскажите, как вы живете в одиночестве, почему не женитесь, какие отношения с племянником.

Автоматически бросил взгляд на ее бюст. Ничего особенного, не больше третьего размера, но на ее худенькой фигуре выделяется отменно. Наверное, лифчик подобран удачно.

Хотел начать объяснения, но подошел гарсон, принес большие темно-синие книги. Пора выбирать. И это не то меню Prix Fixse, записанное мелом на черных досках. Вполне приличный выбор. Выбрали оба улиток с домашней петрушкой, салат Цезарь. А дальше «наши пути разошлись». Я выбрал классический Тартар из говядины, Натали отказалась, сказала, что ей более чем достаточно калорий салата. Отказалась она и от пива, а я выбрал привычный мне бельгийский Маредсус. Зато Натали не утерпела и заказала фирменный крем-брюле Амели. На мой взгляд – чрезмерно слащавый. Но это – ее право.

После того, как мы отделались от улиток, Натали напомнила:

– Вы обещали рассказать хоть немного о своем одиночестве.

Вот ведь – женская память! О чем рассказывать, как подавать свое одиночество?

– В одиночестве я живу только четыре года, после смерти Мари. До этого мы прожили вместе более сорока лет. Были проблемы, но мы их преодолевали. Почему не женюсь? Знаете, в моем возрасте трудно найти человека, не просто женщину, а человека. Не уверен, что говорю понятно.

– Нет, нет. Вполне понятно.

– А с племянником отношения вполне приличные. Изредка встречаемся, поздравляем с днем рождения, посылаем открытки. Он женат, двое детей. По-моему, счастлив в семейной жизни. Возможно, он будет моим наследником. У меня в России никого не осталось, некому передавать то, что досталось от Мари.

– Слишком коротко. Вы ведь русский – как познакомились с Мари, почему решили жениться?

– Долго рассказывать, боюсь надоесть вам.

– А вы не бойтесь.

Разве можно рассказать, то есть выразить словами чувства, которые владели нами в те ленинградские вечера и ночи – белые июльские ночи. Я только что вырвался из колхоза, специально поехал в Ленинград. Тогда, в 1975 году, он еще так назывался. Ходил по набережным каналов, ждал – ждал чего-то необыкновенного, что обязательно должно было случиться со мной. И дождался ее – легкую, цветущую, вглядывающуюся не только в классические здания, но и в незнакомые ей, непонятные лица. Позднее она рассказала, что ее удивляли хмурые лица проходящих мимо людей. Меня она выделила из-за «светящегося», как она сказала, взгляда. А я, как ее выделил в толпе? Очень просто – все прохожие, кроме нее, исчезли, испарились.

– С Мари мы познакомились в 1975 году в Петербурге, тогда еще Ленинграде. Я окончил второй курс Московского университета. Вместо практики в каком-нибудь издании нас, будущих журналистов и писателей, послали в отдаленный мордовский колхоз.

– Что это и почему?

– Мордовия – это одна из областей России, далеко не самая цивилизованная. Колхоз – объединение земель и ресурсов людей, живущих в одной деревне. Объединение, в котором никто ничем не владеет, ни за что конкретно не отвечает. Поэтому каждый год требуются посторонние, чтобы хотя бы собрать выращенное и сдать государству.

Месяц в деревне, где только грязь и пьянь, где до ближайшего городка нужно добираться на грузовике не менее часа… И после этого – белые ночи Ленинграда. До сих пор не пойму, как мы начали разговор. Я прилично знал английский, совершенно не знал французский. Мари плохо говорила на английском. Но мы познакомились и потом целую неделю ходили вместе по набережным и улицам. Разговаривали и даже понимали, что говорим. Под утро я провожал ее в отель на Невском, сам шел спать на Московский вокзал – денег на съем жилья не было. Расставаясь, я обещал, что обязательно найду ее в Париже.

– И нашли?

– Да, в 1978 году.

К этому времени мы покончили с ужином. Я расплатился, удобный момент для прекращения воспоминаний. Потом мы проехали по набережным, мне удалось перевести разговор на Лесси, и это было спасением для меня. Я поставил машину так, что крона дерева скрывала небо, а огни Парижа отражались в воде реки, приготовился слушать.

– Лесси прекрасная девушка, но очень уж не везет ей на парней. То влюбилась в воображалу футболиста – где она его только нашла… То приятель постоянно обижал ее. Однажды пришла домой с разбитой губой, вся зареванная. Она упрекнула парня в том, что он при ней договаривался о встрече с какой-то женщиной, а тот жестко заявил, что это его дело, с кем спать. Когда попыталась возразить, он ударил ее в лицо. Теперь вот, живет с ней нечто музыкальное. Я однажды подобрала с пола листок с его нотными записями, показала знакомому музыканту – тот только пожал плечами, мол, какофония. Но я не могу убедить ее, верит, что Пауло – гениальный композитор, и у них будет светлое будущее.

Внезапно прервала жалобы:

– Ничего, повзрослеет, сама разберется во всем. Извините, что надоедаю вам своими проблемами.

– Как дела с книгой профессора из Пизы?

– Скучные дела. Скучный текст, скучные, однообразные стилистические ошибки. Но пробираюсь потихоньку. Думаю, что через неделю выправленный итальянский текст отправлю автору – на проверку и согласование. Потом будет легче: у него не так уж много сложных выражений, требующих поиска соответствий в английском.

– Все-таки будете делать английский текст без американизмов?

– Да, это требование автора. Что ж, мне легче. Плохо, что Пауло слишком шумный, мало времени остается на серьезную работу.

Меня тут что-то кольнуло – отличный повод пригласить Натали в Бургундию.

– Если вам трудно работать дома, я мог бы пригласить вас в Бургундию. Я упоминал – у меня там домик, никто не станет мешать вам в работе. Забирайте свой комп, или сбросьте все на флешку. У меня там хороший комп, сможете поработать сколько захотите.

Сказал и остановился. Ведь не знаю, для чего я приглашал сегодня ужинать, для чего приглашаю теперь в Бургундию. Натали посмотрела мне в глаза, замялась: