А потом внезапно Джеймс решил приехать в гости.
* * *
Сначала Торик не поверил: может, это просто оборот речи или шутка? Мыслимое ли дело, чтобы человек из Штатов ехал неизвестно к кому в далекую и недружелюбную Россию? Наверняка, это жутко дорого, надо оформлять кучу бумаг, отвечать на неудобные вопросы — и ради чего?
Однако Джеймс был настроен решительно: «Я все равно собирался посмотреть Москву, Кремль и Красную площадь. К тому же, пока я по работе летал по всему миру, я заработал очень много бонусных миль, так что мой перелет получится почти бесплатным. Не переживай!»
Ничего себе «Не переживай!» К Торику — лично к нему, а не в «Гнездо» — ни разу в жизни не приезжали даже люди из другого города, тем более иностранцы! Вика тоже волновалась, но по-своему. Засела за новые рецепты, капитально прибралась в квартире, даже маму позвала помочь. Торик махал руками:
— Ничего не нужно! Жить он будет в гостинице. Джеймс вообще привык к самым скромным условиям — он спал в лесу прямо на земле, даже без палатки!
— Ну уж нет! — возражала Вика, — В гости-то он все равно к нам придет! Я не хочу опозориться на весь мир!
Это очень в духе русского характера — непременно не ударить в грязь лицом перед человеком, которого видишь всего раз в жизни.
* * *
Ясным апрельским днем они встретились в Москве, неподалеку от пятизвездочной гостиницы «Метрополь», невероятно дорогой, но единственной, номер в которой Джеймсу удалось забронировать еще из дома. Если уж о ком и говорить «встречал с распростертыми объятиями», так это о нем — высокий и плотный, Джеймс, в своем терракотовом плаще, раскинул руки, словно был готов обнять весь мир, и вот так, в театральной позе, встретил Торика.
От души нагулялись по Москве. Джеймс удивлялся оформлению станций метро (в Нью-Йорке все куда скромнее), фальшивому лоску золота на фонтанах ВДНХ. Вот причудливая инсталляция в перекошенном музее Маяковского показалась ему знакомой: «на Бродвее много подобного — горы разноцветного мусора, но все художественно организовано», — отметил он. Хотя главный аттракцион дня ждал его впереди.
«Local train», как он называл электричку, с жесткими деревянными сиденьями несколько часов вез их в Город. Поначалу народа набилось столько, что пришлось стоять, но чем дальше от Москвы, тем просторней становилось в вагоне. Они сидели и болтали обо всем на свете — два перекати-поля из разных миров. К ним подсаживались люди, задавали извечные вопросы, не особо слушая ответы — не каждый день встретишь живого иностранца.
Пьянчуга настойчиво звал в гости (пойдем, выйдем, я тут живу, завсегда нальем гостям!), бабулька пыталась угостить припасенной курицей (спазыба — отнекивался Джеймс), пара гопников поорала что-то насчет «разворовали и пропили», но их быстренько угомонили. В общем, аттракцион удался, Джеймс устал и успокоился только когда они наконец доехали до Города, вошли в гостиницу, и на вопрос:
— Can you speak English? (вы говорите по-английски?)
он получил от удивленной девушки за стойкой ответ:
— Офкош! (искаженное «конечно»).
* * *
Дома бледная Вика спросила только:
— Привез его? Есть будешь?
— Офкош, — машинально ответил Торик.
Голова гудела: впервые в жизни он целый день беспрерывно разговаривал по-английски.
* * *
Чего только они не обсудили! Джеймс старался говорить помедленней, но иногда увлекался и возвращался к привычному темпу. Часть фраз Торик просто пропускал — так он хоть чуть-чуть успевал отдохнуть.
У индейцев есть традиция — переводить их имена на язык той страны, где они жили — США или Канады. Имя Джеймс соответствовало библейскому Яков, один из его смыслов — «идущий по пятам». А слово Куайет по-английски означает «тихий». Вместе имя Джеймс Куайет приводило к фразе «тихо идущий по пятам» или «следопыт», что довольно близко передавало истинное имя Джеймса на языке индейцев Хопи.
— Ты замечал, что когда куда-то далеко уедешь, а тем более улетишь, некоторое время чувствуешь себя странно? — спросил Джеймс.
— Летать мне пока не приходилось, но на поезде много ездил. Да, сначала странно, потом все возвращается в норму.
— И когда приезжаешь из поездки домой, происходит то же самое. Ты никогда не думал, почему так происходит?
— Хм… А есть ответ?
— У индейцев Хопи на все есть ответ, вопрос лишь, правильный ли он. Видишь ли, у каждого человека есть душа…
«…а у души есть лапки…» — Торика вдруг остро кольнуло воспоминание об Ольге, но вслух он ничего не сказал, только кивнул.
— …и у этой души есть некоторые ограничения. Считается, что тело человека может двигаться с какой угодно скоростью — например, в ракете. Но душа — штука более архаичная, она не может перемещаться быстрее, чем ворон летит.
— Ворон ведь машину не догонит?
— Да, он развивает скорость до тридцати километров в час. Не догонит даже поезд, не то что самолет.
— Вот почему так странно на новом месте! Тело там, а души еще нет?
— Так говорят старейшины. Но я не знаю, правда это или нет.
В гостинице Джеймсу сказали, что не смогут принять к оплате его доллары, нужны рубли. Поэтому Торик повел его в торговый центр, где располагался пункт обмена валюты. Не тут-то было. Под надписью «EXCHANGE» висел листок с русским текстом.
— Что там написано? — спросил Джеймс. Торик перевел:
— Временно не работаем. Нет наличных рублей для обмена.
Карие глаза Джеймса расширились от удивления:
— Ноу рублз?!
Что тут скажешь? Причуды местной экономики. Пришлось менять по грабительскому курсу у привокзальных барыг.
Особое впечатление на Джеймса произвела поездка в переполненном троллейбусе. Торик преподнес это как еще один аттракцион:
— Здесь ты можешь почувствовать себя максимально близко к людям.
— Порой даже слишком близко, — пожаловался Джеймс, но когда вышли поделился: — Знаешь, а в этом что-то есть! Колыхаться общей волной! Чувствовать себя частью единого большого племени. Растворяться во множестве подобных тебе…
Торик подумал, как малы шансы даже в сотне троллейбусов подряд встретить людей, по-настоящему близких тебе душой, но возражать не стал.
Еще в электричке они обсудили кулинарные предпочтения Джеймса. Очень сложные — он любил все причудливое и странное, но, когда смекнул, к чему ведет Торик, сказал, что в путешествиях непременно пробует местную кухню. В России он надеется отведать «блЫни», «пэл-мэны» и особенно «икэ-ра», о которых читал. Впрочем, «осетжина энд икэ-ра» он заказал себе в московском ресторане. А теперь Вика приготовила настоящие сибирские «пэл-мэны» и напекла «блыни» двух видов — тонкие и толстые: кто знает, какие гостю больше понравятся. Джеймс уминал все за обе щеки и трещал без умолку. Торику на еду времени не хватало. Мало того, что надо понимать речь, теперь приходилось переводить хотя бы часть для Вики и передавать Джеймсу ее ответы.
Но всему приходит конец. Провожая Джеймса до гостиницы, Торик больше молчал. Он устал за эти дни, переволновался, получил массу впечатлений и новых идей. Его впечатления раздваивались: хотелось смеяться и плакать, надеяться и терять навсегда. И Джеймс внутренним чутьем понял это:
— I know what is it. (Я знаю, что это такое)
Потом грустно улыбнулся и старательно сказал почти по-русски:
— Интеллиххентсия!
Именно так. Сложная натура Торика реагировала на внешний раздражитель очень нелинейно. Он так и не решился рассказать Джеймсу о приборе. До последнего оттягивал решение, а потом просто не хватило ни времени, ни сил. Сказал он совсем другое:
— Тебе наверно кажутся убогими наши дома, наши люди. Все временное, неустроенное, но мы так живем. Когда-нибудь мы встанем на ноги и будем жить лучше. Постарайся увидеть не текущий момент, а наше будущее.
Джеймс очень удивился и выразил бурный протест:
