Мы ещё не осознавали, что совершенно свободны и можем ехать, куда глаза глядят. Но наш путь лежал в Архангельск. Немного перекусив, мы прилегли на скамью, хорошо, она была длинная, так что мы с Дашей почти поместились. Она легла с одной стороны, я с другой, ногами к друг другу. Казалось, часы остановились, время идёт очень медленно и день никогда не кончится.

Кажется и я, и Даша, мы вздремнули. Резкий гудок паровоза разбудил нас и мы вскочили со скамьи. Солнце уже село, вокруг было темно и только тусклая лампочка, привинченная к столбу, немного освещала перрон, раскачиваясь и скрепя от ветра. Я смотрела на приближающийся паровоз с запиранием сердца.

– Через три дня… всего через три дня, я увижу своего мальчика… – шептала я с волнением, дожидаясь, когда же наконец остановится этот паровоз.

Нам с Дашей повезло, народу почти не было и мы быстро прошли в общий вагон, купейных тогда для простого люда просто не было. Хорошо, нам Катя дала с собой в дорогу поесть, варёной картошки с луком, даже дала немного хлеба. К голоду было не привыкать, денег было совсем немного, на дорогу и на пару дней, пока будем искать моего сына. Мне казалось, что время тянется слишком медленно и паровоз еле тащится. Видя, как я беспокойно ёрзаю на месте, Даша обняла меня за плечи.

– Успокойся, Халида. Ты так заболеешь. Ещё неизвестно, сколько времени мы будем в Архангельске. А ещё до Ташкента доехать надо. Давай, по картошечке съедим, достань из сумки, – ласково говорила Даша.

Я виновато улыбнулась и полезла в сумку. Ели с удовольствием, заедая луком и запивая кипятком, который принесла Даша в алюминиевой кружке. Спали на одной полке, Даша была худенькой, как и я, а за годы, проведённые в лагере, кажется,от меня одни глаза и остались, которые блестели от волнения. Я видела, что Даша тоже неспокойна, часто, задумавшись, она смотрела в окно, за которым мелькали леса, равнины, поля и реки в снегу. А был май месяц.

– В Ташкенте сейчас, наверное, деревья уже отцвели… – произнесла Даша, не отрывая взгляда от окна.

– Этот снег так надоел. Хочется тёплого лета, слышать пение птиц, даже петуха, я согласна, – попыталась засмеяться я.

– Надеюсь, мою квартиру не отдали чужим жильцам, иначе, нам просто некуда будет идти. Что собираешься делать, когда в Ташкент вернёмся? – наконец обернувшись, спросила Даша.

Я об этом и не думала, но на завод я возвращаться не хотела.

– Даже и не знаю. Комната была от завода и та не моя. Может Мирза и вернулся домой с гражданской войны. А… а Хадича… надеюсь и она жива. Работу буду искать. Жить буду с тобой и с сыном, – ответила я.

– Тебе учиться надо, на вечерний попробуй поступить, или хотя бы курсы закончить. А жить, конечно, будете со мной, – сказала Даша.

– Спасибо тебе, дорогая, что бы я без тебя делала? В чужом городе… даже подумать боюсь, – в порыве, обняв Дашу, сказала я, прослезившись.

– Смотрю я на вас, не пойму я что-то. Ты, вроде, русская, а подруга твоя… не пойму, цыганка, что ли? Тёмненькая, правда волос не видно под платком. На сестёр не похожи, подруги, что ли? – вдруг услышали мы женский голос.

Напротив, сидела пожилая женщина, в телогрейке, как и мы, в шерстяном платке, в валенках. Она с интересом смотрела на нас. Догадывалась ли она, откуда мы едем, не знаю.

– Мы близкие подруги, из лагеря едем. Освободили нас, – почему-то со злостью, ответила Даша.

Мне стало стыдно, ведь из лагеря могли возвращаться только враги народа или преступники.

– Не злись, дочка, это я так, полюбопытствовала просто, – сказала женщина и отвернулась.

– Ты чего злишься? – удивилась я и посмотрела на женщину, которая отвернувшись, плакала.

– Я не цыганка, бабушка, я узбечка, – сказала я ей.

– Бабушка… значит за бабушку меня приняла? – улыбнувшись, сказала женщина.

Я виновато пожала плечами.

– Простите… я не хотела Вас обидеть, – ответила я, тоже улыбаясь ей.

– Да ничего. Горе меня состарило. Мне же всего сорок восемь лет. Сына моего тоже забрали, а за что и не знаю. Где он, что с ним, неизвестно. Вот, еду в город, может там скажут, – сказала женщина.

Наступило молчание, кажется, каждый из нас думал о своём. До Архангельска больше об этом не говорили, больше спали, чтобы быстрее проходило время. Я немного успокоилась, полная надежд, что обязательно увижусь с сыном.

В город приехали поздним вечером, идти было некуда.

– Что же вы делать будете? На вокзале ночевать? – к нам подошла женщина, что ехала вместе с нами.

– Наверное, больше идти некуда, – ответила Даша.

– Пошли со мной, у меня в городе дальняя родственница живёт, у неё и переночуем, – сказала женщина.

– Но… неудобно, ей это может не понравится, – ответила Даша.

– Она добрая, согласится. Пошли, – решительно заявила женщина.

И мы пошли. В здании вокзала было очень холодно, оставаться там на ночь было нереально. Родственница жила недалеко от вокзала, это был свой деревянный дом, три небольшие комнаты и сенцы. Женщина постучала в низенькое окно, где тускло горел свет, дверь открылась.

– Дарья? Ты? А это кто с тобой? – воскликнула хозяйка дома.

– В дом впусти, Пелагея, в доме и поговорим, – ответила Дарья.

– Надо же… тёзка, значит, – тихо произнесла Даша.

Пелагея посторонилась и мы прошли в сенцы, где было темно, но из открытых дверей комнаты, просачивался свет. В сенцах стояла лавка, на которой стояло оцинкованное ведро с питьевой водой, под лавкой, старая обувка и веник. На стене, на двух гвоздях, висели вещи. Мы прошли в комнату. Длинный стол и скамья у окна, печь, от которой шло тепло.

– Садитесь, у меня каша ещё тёплая. Картошка есть, – захлопотала Пелагея.

– Давай, я помогу тебе. А вы садитесь, – сказала Дарья.

Мы поблагодарили хозяйку и сели за стол, на который женщины поставили горшок с кашей и остывшую картошку. Пелагея из-за печки достала хлеб, завёрнутый в полотенце и развернув, перекрестила хлеб и тонко нарезала. Мы с Дашей смущённо улыбались. Дарья тоже села напротив нас.

– Ну что? Ешьте, что Бог послал, – сказала она.

– Право… свалились мы Вам, словно снег на голову, Вы уж простите нас. Идти было некуда, мы с подругой впервые в этом городе и очень благодарны Вам, Пелагея и Вам, Дарья, за вашу доброту и хлеб на столе.

– Что же, не люди мы, что ли? Хлеб сама пеку, а вы ешьте, – сказала Пелагея, стоя над нами.

– А ты тоже садись, чего стоишь? Дети спят, верно? – спросила Дарья.

– Спят, время позднее, умаялись за день, – сказала Пелагея, наконец сев напротив Дарьи и с любопытством разглядывая нас при тусклом свете.