Моисей, потупив от смущения глаза, подставил к уху ладонь, внимательно слушал торжественную речь Бакланова.

— Враги не раз грозили Моисею, — продолжал Бакланов жестким, грубоватым голосом. — Но сколько бы они ни грозились, товарищ Потапов остается верен себе. Его нельзя запугать. Он мужественный человек, честный гражданин. С врагами он борется так же смело, как и двадцать лет назад, на заре пограничных войск, когда впервые водил за собою бойцов по следам бандитских шаек генерала Шильникова. Он сражается так же молодо и стойко как и тогда.

Бакланов подробно рассказал о боевом пути Потапова, сообщил, в каких операциях он участвовал, скольких нарушителей границы задержал.

— Но не только этим славен наш друг, — продолжал Бакланов, окидывая теплым взглядом старика. — Вспомните, какую большую помощь он оказывал и оказывает государству, как охотник-промысловик! А скольким пограничникам он помог своими советами! Не одно поколение бойцов границы училось у него мастерству следопыта, сноровке, умению понимать тайгу. Отслужив положенный срок, они разъехались в разные уголки нашей необъятной страны. Где их только теперь нет, этих крестников Моисея! Всюду можно встретить бойцов нашего отряда, нашей заставы. — Бакланов опять отхлебнул из стакана и продолжал: — Недавно я побывал в Москве на совещании. Иду как-то вечерком по улице Горького, вдруг останавливает меня незнакомый мужчина и говорит: «Здравствуйте, товарищ комиссар!» Разговорились. Оказалось, что это — Петр Заиграев. Лет пятнадцать назад он служил на Стрелке. Сейчас работает инженером. Ну, как водится, вспомнили прошлое. Прощаясь, Заиграев спросил: «Ну, как там Моисей поживает?»

Потапов повернулся к Бакланову, проглотил комок, подступивший к горлу.

— Жив, говорю, здоров. Живет по-прежнему на выселке. Границу охраняет. «Привет ему передайте — большущий, большущий!» — наказал Заиграев. Вот видите, Моисей Васильевич, вас и в Москве помнят.

Последние слова Бакланова потонули в громе аплодисментов.

— Спасибо, Иван Васильевич, за доброе слово! — прошептал Моисей.

— Спасибо вам, дорогой Моисей Васильевич. От лица службы — спасибо! — ответил Бакланов. Он крепко пожал старику руку, обнял его и расцеловал. — Разрешите в заключение, Моисей Васильевич, и вы, Фекла Савельевна, пожелать вам от имени командования и всех здесь присутствующих крепкого здоровья и столетнего веку жизни!

Свою речь Бакланов закончил обращением к пограничникам:

— Служите Родине, товарищи, так же честно, как Моисей Васильевич!

Старик видел, как неистово хлопали в ладоши Пушин, Слезкин, Кукушкин, колхозники, видел, как утирала слезы его старуха; слышал, как кряхтел сидевшей за ним Федореев, шептавший что-то на ухо Плетневу. Потом зал потонул в непроглядном тумане. По щеке побежали горячие струйки.

Как сквозь сон услыхал Моисей слова приветственной телеграммы командования округа, начальника отряда Турова, пожелания Торопова и Плетнева, председателя сельского совета, колхозников, пограничников.

Затем Бакланов от имени командования отряда вручил Моисею подарок — новенький, блестевший вороненой сталью бельгийский винчестер с памятной монограммой: «М. В. Потапову — от Н-ского погранотряда, за мужество». Пока старик рассматривал преподнесенное ему оружие, подполковник спустился со сцены, подошел к Фекле и повязал ей на плечи цветастую кашемировую шаль. Старуха низко поклонилась.

На сцену резво взбежал Мишка Павличенко и, сказав «от меня», вручил юбиляру охотничий нож в коричневых замшевых ножнах.

Повторив Мишкино «от меня», Айбек передал Потапову изрезанную замысловатым узором кленовую трубку. «Живите, пока не прокурите чубук, — пожелал он и тут же пояснил: — Я гильзу внутрь вставил».

Блеснула яркая вспышка магния. Это корреспондент пограничной газеты запечатлел один из торжественных моментов юбилейного вечера…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Наступил 1945 год. Была середина января. Панькин уехал в отряд на сборы. И опять Торопов с головой ушел в службу. И опять нелегко было одному.

«Хоть бы мне куда-нибудь съездить! — думал он, возвращаясь с фланга. — Каждый день одно и то же, одно и то же. Сколько же я наездил за эти годы? — Торопов начал подсчитывать. — Пять лет… Тысяча восемьсот дней… Каждый день в среднем по пятнадцать-двадцать километров. Тридцать с лишним тысяч… Плюс пешком… Ничего себе! Этак уже можно было весь земной шар обойти…»

Настроение лейтенанта совсем упало, когда он вернулся и получил по телефону разнос от Хоменко за задержку отчета по боевой подготовке.

Торопов рвал и метал. Ни с того ни с сего накричал на Борзова, из-за пустяка обидел старшину…

— Вечно у тебя, Кукушкин… — упрекнул он. А что означало это «вечно» — не сказал. — Ты брал бы пример со старшины Лебединого Луга…

Кукушкин нахмурился, промолчал.

Через минуту Торопов опомнился, пожалел о сказанном, но было уже поздно. Старшина обиделся.

«Ну при чем Кукушкин?» — думал лейтенант, ругая себя за невыдержанность. Он хорошо знал цену своему старшине и менять его ни на кого не собирался.

За последние дни в жизни начальника заставы не произошло ничего, что бы могло его огорчить, нарушить покой, взволновать. Дела по службе шли в основном нормально. Сегодняшняя стычка с Хоменко — не причина. Такие разносы от коменданта он получал и раньше. И все же на сердце было гадко.

Торопов набросил на плечи полушубок, зашел в казарму. Из ленинской комнаты доносились голоса бойцов, певших полюбившуюся почему-то стрелкинцам песню:

По пыльной дороге телега несется,

В ней по бокам два жандарма сидят.

Сбейте оковы,

Дайте мне волю:

Я научу вас свободу любить.

Лейтенант заглянул в дверь. Несколько пограничников, расположившись кружочком, сидели на полу, у раскрытой печки. Лампу не зажигали. Весело трещали сухие поленья, и отблески пламени неровным светом освещали лица бойцов. Увидев начальника, пограничники оборвали песню.

— Пойте, пойте, товарищи.

Бойцы молчали. Торопов ушел, думая: «И тут помешал! Можно было и не заходить…»

Торопов постоял на крыльце, потом пошел в конюшню. В дверях он запнулся о подвернувшегося Гульку. Отшвырнув сапогом гуся под ноги коням, выругался:

— Развели тут черт-те что! Ни пройти, ни проехать!

Из станка с метлой показался дневаливший Слезкин. Он недоуменно глядел на разбушевавшегося начальника.

— Гуля! Гуля! — позвал Слезкин.

Гусь забился куда-то под кормушку и притих. Торопов подседлал коня, вывел на улицу, вскочил в седло.

Проводив начальника осуждающим взглядом, Слезкин разыскал Гульку, отнес его на сеновал, посадил в гнездо.

…С того дня, как Зойка подарила Нине Сергеевне подбитого гуся, прошло полтора года. Сперва гусь жил вместе с курами у Нины Сергеевны, а потом перебрался на заставу. Поселившись в конюшне, Гулька привык и к лошадям и к людям.

Однажды Гулька исчез. Бойцы всполошились. Обшарив все углы на заставе, пограничники приуныли. Кто-то сказал:

— Нет, братцы, дикаря не приучишь. Ушел, наверно, куда-нибудь на озера.

А вечером Гулька объявился. Оказалось, что он увязался за пешим нарядом, отправившимся на левый фланг. Наряд сходил до стыка и уже возвращался обратно, когда на тропинке, километрах в трех от заставы, повстречал гуся. Поблескивая белым кашне, перехватывавшим длинную шею, Гулька вразвалку шагал по лесу, волоча перебитое крыло. Увидев бойцов, он повернул за ними и в сумерки пришел на заставу. С тех пор такие «самоволки» стали случаться чуть не каждый день. И если кто-нибудь, заметив пропажу гуся, теперь спрашивал, где он — ему отвечали:

— Ушел в наряд на левый фланг…

Устроив Гульку на ночлег, Слезкин пошел в сушилку покурить. Там он застал о чем-то споривших бойцов.