Слезкин опять задержался.

Внизу, под ногами, безбрежным зеленым морем раскинулись приаргунские лесные дали. Кругом, куда ни кинешь взгляд, сплошные цепи горных отрогов. На западе, под лучами восходящего солнца, отроги кажутся светло-сиреневыми, а там, где склоны поросли густыми зарослями багульника, — розовыми. С востока, под тенью, отбрасываемой вершинами, отроги темно-синие, с едва заметной, лиловатой каемкой. На дне котловины, в которую спускались охотники, медленно кочевали сгустки утреннего тумана. Вдали виднелся бугристый намыв наледи, длинной змейкой сползавший между деревьями. От наледи тянуло холодом.

Миновали котловину, поднялись на перевал, поросший редким сосняком. Глазам представилась огромная долина, по краям вздыбленная небольшими, в ерниковых зарослях холмиками. Солнце золотым дождем поливало поблескивавшие зеркальной гладью болота и озера. Высоко в небе курлыкали журавли. Легкий ветерок, налетевший с болот, принес едва различимые всплески и голоса резвившихся на воде птиц.

— Ох, какая… красотища-то! — громко воскликнул Слезкин. Моисей понимающе глянул в его широко раскрытые глаза, улыбнулся, широким жестом вытянул руку, точно говоря: «А ну, кинь сюда очи! Полюбуйся!» Костя, как завороженный, смотрел на гирлянды далеких гор, и ему казалось, ступи он сейчас за эти горы — и враз откроются перед ним пламенеющие в мареве знойного солнца неоглядные степи Казахстана — раздольные, как песня степняка-джигита.

Охотники вошли в лиственничный подлесок. У небольшой скалы, окруженной пушистым голубеньким ургуем и красными саранками, Костя остановился. Моисей удивленно посмотрел на него.

— Кто-то шипит, а кто — не пойму? — шепнул Слезкин.

Моисей раза два-три мотнул из стороны в сторону головой, устремил взгляд на скалу. Оттуда опять донеслось продолжительное шипенье. Старик молча показал. На узеньком гранитном выступе-отстое Слезкин увидел маленькую темно-серую козочку. Ее небольшая, на тонкой подвижной шее головка, с торчащими, как у овчарки, ушами, с большими черными глазами была обращена к охотникам. Козочка, почувствовав опасность, пугливо замерла.

Слезкин зачарованно смотрел на черноокую красавицу, горделиво застывшую на скале.

Моисей взял с земли сучок, замахнулся. Козочка мгновенно повернулась на остреньких копытцах, легко прыгнула со скалы и огромными скачками помчалась вниз по косогору.

— Ишь плутовка, хитрит! — засмеялся Моисей.

— Это коза? — спросил восхищенный Костя.

— Кабарожка! Самый маленький олень! Хочет скрыть гнездо. Уводит нас подальше от своих анжиганов. Она наверняка спрятала их где-нибудь в расщелине этой скалы.

— Почему же вы не стреляли?

— А ты почему не стрелял? — спросил Моисей улыбаясь.

— Жалко.

— Вот и мне жалко. Видимо-невидимо пострелял я всякого зверья. А на эту божью животину рука не подымается!

Охотники совсем было уже спустились с хребта, как на их пути опять показалась та же кабарожка. Моисей несколько раз хлопнул в ладоши. Кабарга стремительно помчалась в гору, туда, откуда только что сбежала.

— Ну как ты будешь в нее стрелять? — спросил старик. — Сама под пули лезет, на смерть бежит, лишь бы увести нас от детенышей.

«Зверушка и та любит, — с уважением подумал Слезкин. — Человек человека любит. Человек землю свою любит, леса вот эти от врагов бережет. Все из любви, выходит». — Слезкин захлопал светлыми ресницами.

Моисей внезапно остановился. Замер и Костя. В ветвях березняка показалась большая комолая голова сохатихи.

Сохатиха, нагнув подбородком тоненькую березку, откусывала с самой верхушки листья. Под ногой Слезкина хрустнула ветка. Животное вскинуло голову, навострило большие уши. Костя сорвал с плеча ружье, прицелился. Моисей схватился за ствол.

— С ума спятил? Не видишь?

Сохатиха сорвалась с места и поскакала вдоль косогора. Вслед за ней, подпрыгивая на длинных, слабеньких ножках, семенил красненький теленок.

— Не заметил, — оправдывался Слезкин, с уважением глядя на Моисея.

Костя шел и то и дело оглядывался, прислушивался. Иногда ему чудился лай собаки, и он останавливался, затаив дыхание.

Моисей продолжал рассказ о кабарге.

— Когда анжиганчики подрастут, они вылазят из гнезд и, оголодавши, начинают попискивать — звать матушку. Если матери близко нет, к анжиганам бежит другая кабарга. Кормят, значит. Кое-кто из нашего брата охотников делает берестяной манок, изображает писк кабаржат. Мать прибежит, и тут же ее уложат.

— Подлый метод охоты! — возмутился Костя.

Моисей согласился.

— Конечно, подлый. Ты возьми зверя так, как положено, а не обманом. Тайга не любит таких охотников.

Наконец спустились к заросшему осокой болотцу. В глубине небольшого заливчика раздавался шумный плеск шилохвостей. Из прибрежных густых зарослей осоки, громко крякая, выплыла крохалиха с выводком. Утята бойко скользили, останавливались, хлопая слабенькими крылышками по воде, вертелись на одном месте, потом стремительно догоняли мать. С шипящим посвистом прилетел табунок касаток. Сделав крутой вираж, они сели на воду. Несколько выстрелов, один за другим, разорвали тишину.

К обеду охотники вышли к ручью на опушке молоденького соснового леска. Сложив в кучу трофеи, они разулись, сняли верхнюю одежду, развесили по кустам для просушки. Полуденное солнце разогнало сырость, заставило попрятаться мошкару, тучами звеневшую над низиной.

Слезкин, умывшись в ручье, сидел на корточках и наблюдал за разомлевшей пчелой, сонно повисшей на венчике ромашки.

Моисей большим охотничьим ножом нарезал куски мяса. Закончив подготовку к обеду, он бросил Косте солдатский котелок.

— Зачерпни водички да топай сюда. Надо малость подзаправиться.

Чистый лесной воздух и усталость возбуждали аппетит. Костя с удовольствием жевал поджаренное мясо, запивал холодной родниковой водой, и ему казалось, что нет на свете никакой войны, нет тревожной границы, через которую во мраке шныряют всякие кулунтаи, нет смерти, горя, а есть только эта лесная тишина, эти пчелы на ромашках, эта кабарга, бесстрашно стоящая на страже детей, и есть где-то Зойка, идущая сейчас к нему. Но это мимолетное ощущение сменилось мыслью, что все это тихое, хорошее только потому тихое и цветущее, что охраняют его сейчас Торопов, Панькин, Айбек, Морковкин, Валька-балагур. И еще роднее, еще дороже показались ему все эти люди. И за это же тихое, цветущее гремят сейчас пушки на фронтах, гибнут такие же парни, как он, Морковкин, Валька, Айбек.

Костя нахмурился и почувствовал, что ему стало неловко и стыдно наслаждаться всеми этими благами. Он думал так, а сам все посматривал в просветы между деревьями, все к чему-то прислушивался, все кого-то беспокойно ждал.

Вдруг совсем близко прогремел выстрел. Слезкин вскочил. «Она!» — ударило сердце.

— Зойка резвится! — сказал сквозь сон Моисей. — Коза, наверно, подвернулась. Любит она их гонять.

Спустя немного, к роднику подбежал Кубарь. Он по-хозяйски обнюхал лежавшую на траве дичь, вильнув хвостом, остановился перед Моисеем, гавкнул. Слезкин радостно прижал его морду к груди, нежно гладил, а сам неотрывно смотрел в сторону выстрела. Он и не заметил, как Моисей, приоткрыв один глаз, зорко следил за ним.

На опушке показалась Зойка. Слезкин дернулся было к ней навстречу, но вдруг как ошпаренный метнулся за кусты, на ходу хватая сушившиеся брюки и гимнастерку. Зойка расхохоталась и, покраснев, отвернулась. Она сняла с плеча висевшее стволом вниз ружье, положила на землю сетку с подстреленным гусем. Почувствовав свободу, гусь затрепыхался. Девушка платком с головы накрыла птицу.

— Ну и охотнички! — проговорила она насмешливо. — Не успели уйти из дому — сразу на бок. Не стыдно будет возвращаться с пустыми руками?

— А это что? — показал дед на уток.

Зойка засмеялась.

— Извиняюсь за несправедливость. Я и не заметила.

Она вытащила из мешка еду, стала закусывать. Костя подошел к гусю. Увидев под крылом струйки крови, сказал: