— Новостей уйма, Накамура-сан. Долго рассказывать, — чокнувшись с японцем, ответила Ланина. — По правде сказать положение в Харбине меня расстроило. Сидим мы здесь, в глухомани, надеемся, что руководство русской эмиграции печется о священной миссии, а оказывается, его больше волнует собственное благополучие…

Ланина, не ожидая, пока японец проявит любезность, наполнила бокал и, смакуя вино, снова заговорила:

— Вы, японцы, допустили крупную ошибку. Нейтралитет с Советами можно было не связывать с существованием наших организаций.

Японца мало интересовали разногласия «рыцарей белой мечты». Сейчас его вниманием целиком завладела женщина. Он с вожделением заглядывал в ее карие глаза, любовался пухлыми губами.

— К решению вопроса о нашем союзе вы подошли однобоко, недооценили значения белого движения для судеб не только России, а и всей Азии. Мы вам нужны лишь для этой грязной работы… — Ланина показала пальцем на стену, обращенную в сторону сопредельного государства.

— Что вы, что вы, Елена Ивановна, — возразил Накамура. В другое время, на другого человека майор попросту накричал бы за такие разговоры. Но сейчас он не дал воли негодованию. — Японская военная миссия в своей работе полностью опирается на вас, как на наиболее благонадежных людей. Коммунисты отвергли вашего бога, забрали имущество ваших родителей, выгнали их из отечества. Государство Маньчжу Ди Го волею всемогущего бога сделало вас равноправными гражданами благодатной страны, дало вам возможность вечно и спокойно наслаждаться радостями жизни, — говорил Накамура высокопарно. — Вы утверждаете, что мы напрасно закрыли ваши политические организации? Да, мы их закрыли. Но не напрасно. И вовсе не потому, что пошли на заключение договора о нейтралитете с Советами. Мы хотим превратить российскую эмиграцию в Маньчжу Ди Го в единую дружную семью, спаянную идеей неизбежности войны с Советами, как единственно возможной перспективой для осуществления ваших национальных чаяний. Мы против многочисленных партий и группировок, постоянно враждующих между собою, заставляющих эмигрантскую массу метаться от одной организации к другой в поисках истины. Истина одна. Вы ее хорошо усвоили, Елена Ивановна!

Ланина показала майору на пустой бокал. Накамура налил вина, пододвинул собеседнице тарелку с ломтиками ананаса.

— Поднимаю бокал за эту истину! Теперь она близка к осуществлению!

— С великим удовольствием поддерживаю вас, любезный Накамура-сан.

Опорожнив бокал, японец продолжал:

— Ничего, что ваша организация официально распущена. Фактически она существует. Руководство главного бюро в основе своей состоит из ваших людей. Лучшие должности на КВЖД, в административных учреждениях, в газетах, журналах занимают активисты вашего союза.

— Да, но…

Накамура не дал ей договорить.

— Вашу эмблему — двуглавый орел с фашистской свастикой на белом знамени — люди носят беспрепятственно. Наши чины смотрят на это сквозь пальцы. — Майор показал на значок, красовавшийся на груди женщины. — Пусть Советы думают, что им заблагорассудится о нашем с ними договоре, а мы свое дело непременно завершим. Таков закон истории! Солнце Ниппонской империи будет сиять и на этих диких просторах! Ваш долг, Елена Ивановна, быть в первых рядах борцов за новую Россию. «Жить и умереть вместе с Японией!» — вот лозунг, который должен определять поведение русских эмигрантов на Дальнем Востоке.

Накамура встал и резким голосом произнес:

— «Кокуцу!»

— «Кокуцу!» — повторила Елена Ивановна, торопливо встав и вытянув руки по швам.

Японец был доволен. Стройности и грации фигуры молодой фашистки могла бы позавидовать любая истинная дочь страны Восходящего Солнца.

Ланина вынула из сумочки сигарету и перламутровую зажигалку, закурила. Пустив в потолок струю дыма, она закинула руки за голову, приподнялась на носках и томным, каким-то надломленным голосом продекламировала вдруг вспомнившиеся строки из чьего-то стихотворения:

…И, к распятью припадая,

Долго, страстно я молюсь

О тебе, моя родная,

Настрадавшаяся Русь…

Звону мерному внимая,

Тихо с места поднялась…

Я тебя совсем не знаю,

Я в изгнанье родилась.

Боже, как была б я рада

Видеть памятник Петра!..

Я вечернюю лампаду

Пред иконою зажгла…

Последнюю фразу Ланина не прочитала, а скорее выдохнула глухим, трагическим шепотом. Устремив печальный взгляд в потолок, она прислонилась спиной к стене и застыла в этой скорбной позе. Обессиленная от нахлынувших чувств и выпитого вина, женщина опустилась на стул и закрыла глаза.

Накамура подскочил к столу, взял Ланину за плечи, усадил на диван.

— Налейте мне вина, — прошептала женщина, открывая глаза. Выпив, она улыбнулась, усталым движением руки вернула бокал.

— Елена Ивановна, — проговорил майор, присаживаясь на диван рядом с нею. — Я хочу вам предложить одно ответственное задание. Не очень рискованное, но…

Затянувшаяся пауза насторожила Ланину. Она пристально посмотрела в прищуренные глаза майора.

— Я слушаю вас.

— Задание само по себе несложное. Вы выполните его в несколько дней. Но весьма вероятно, что вас задержат. Возможно, придется признаться в принадлежности к нашей разведке.

Ланина испуганно встрепенулась. По ее лицу разлилась бледность, на виске отчетливо запульсировала голубенькая жилка. Упругие покатые плечи вдруг сникли. Розовенькие лямочки вяло обвисли.

Накамура с состраданием подумал: «Судьба всех наркоманок. Доведет тебя, голубушка, этот героин до психиатрической клиники. Пока не курила, была как майский рассвет на Фудзи — румяный, свежий…»

Молодая разведчица задумалась. Она отлично понимала, на какой опасный путь толкает ее Накамура.

— Весьма вероятно, что русские захотят вас использовать. Если будет с их стороны предложение, соглашайтесь! — продолжал майор уже тоном не уговора, а приказа. — Через некоторое время вы возвратитесь обратно. В вашей верности мы не сомневаемся. Я выплачу солидное вознаграждение, и вы сможете все лето отдыхать на море. Для объяснения с русскими разведчиками мы придумаем что-нибудь правдоподобное.

Ланина, морщась, будто проглотила что-то отвратительное, вяло спросила:

— Сколько?

— Жалеть не будете…

— Я хочу точно знать, сколько вы платите за мою голову?

— Дорогая Елена Ивановна, зачем сердиться? Вы же знаете, что мы высоко ценим вас!

Накамура вытащил из сумки заранее заготовленную расписку. Ланина прочитала, подписалась и горько, истерически рассмеялась.

— Торгую своей головой, как будто она у меня не одна!

Накамура подвинулся к собеседнице и, заглядывая ей в глаза, прошептал:

— Елена Ивановна…

У Ланиной чуть-чуть брезгливо дернулся уголок рта. Накамура погладил ее колени, обтянутые тонкой юбкой…

Проснулся Накамура поздно, когда солнечные зайчики уже играли на полу с тенью от акации у окна. Сделав несколько приседаний, японец умылся, оделся, приступил к молитве. Воздавая хвалу всевышнему за ниспосланные милости, Накамура был так сосредоточен и строг, словно не молился, а докладывал шефу о замысле новой провокации.

Окончив молитву, Накамура сел за стол. Он выпил чуть не полный бокал вина, с аппетитом съел пару сардин, поддел на вилку фаршированного перепела.

Дверь отворилась.

— Доброе утро, господин майор! — приветствовал начальник кордона, прикладывая пальцы к козырьку фуражки. — Хорошо ли отдохнули?

— Благодарю вас, капитан! Разделите со мною трапезу, — пригласил он Ван Мин-до.