— Ты что читала?

— Джека Лондона. А что?

— Случайно ты мне хорошую мысль подсказала.

Панькин четко, почти декламируя, повторил услышанную фразу и торжествующе посмотрел на жену. Она удивленно пожала плечами…

Утром Нина затеяла блины. Пока она возилась в кухне, поджидала, когда поднимется тесто, Панькин ходил возбужденно из угла в угол. Ему не терпелось поскорее уйти на заставу, рассказать Торопову о своих переживаниях.

Услышав, как на раскаленной сковородке зашипело масло, он сказал умывающемуся Андрейке:

— Хватит хлюпаться! Беги на заставу, скажи дяде Игорю, чтобы шел на блины.

Обрадованный таким поручением, Андрейка схватил пальтишко и опрометью кинулся в двери. Нина посмотрела ему вслед и неестественно насупилась, хотя глаза ее вдруг засветились.

Через несколько минут, держа Андрейку за руку, пришел Торопов. Он поздоровался с Панькиным и, не снимая шинели, заглянул в кухню.

— Доброе утро, хозяюшка!

— А-а, Игорь Степанович!.. Доброе утро! Раздевайтесь, пожалуйста, — ответила Нина, смущенно пряча за спину вымазанную тестом руку, которую протянула было для пожатия. Ее лицо, и без того пунцовое от раскаленной плиты, покраснело еще больше.

Торопов снял шинель, подхватил Андрейку, закружился с ним по комнате, потом подбросил несколько раз вверх. Взлетая на могучих руках к потолку, мальчишка захлебывался от восторга.

— Вот так! Вот так! — приговаривал развеселившийся вдруг Игорь. — Еще раз! Еще выше!.. А теперь давай займемся вольтижировкой…

Андрейка ловко взгромоздился Торопову на шею, потом соскользнул на грудь, описал в воздухе круг и оказался неожиданно верхом на спине у лейтенанта. Мгновенно они перевернули все в квартире: стянули скатерть со стола, сбили в кучу половики, расшвыряли по полу «думки». Нина покачала головой, с нежностью подумала: «Любит его Андрейка!»

Панькин, уступая место на диване, позвал:

— Иди сюда, Игорь!

— Ну папа! — капризно всхлипнул Андрейка. — Разреши нам поиграть!

— Хватит, хватит, сынок! — Он увел мальчика в кухню. — Помогай вот лучше маме, а то ей одной скучно.

Офицеры сели на диван. Панькин начал с жаром рассказывать о своих ночных думах, прочитал отрывок из книги. Торопов заинтересовался. Он хотя и понимал, что надо предпринимать что-то, но таким образом провал операции с Кулунтаем еще не рассматривал.

За чаем прерванный разговор возобновился.

— Я согласен с тобой, — сказал Торопов, макая в сметану свернутый треугольником блин. — Страх в нашей работе — гиблое дело. Надо внушить бойцам, что он во сто крат опаснее, чем вражеская пуля. Чем меньше боишься — тем дальше смерть! Пограничник должен быть хозяином границы, наводить ужас на врагов! Враги должны бояться его, а не он их…

— Если бы все зависело только от внушения, — назидательно вставил Панькин, — было бы полбеды. Можно бы навалиться всеми силами, убедить людей, наконец, личным примером показать. Но этого, к сожалению, мало. Очень мало!

— А я и не говорю, что много. Ты же перебил меня, — возразил Торопов, покосившись на хозяйку. Нина, перехватив его взгляд, насторожилась: она уже знала, чем кончались не раз эти мирно начинавшиеся разговоры. Торопов продолжал: — А вообще, кажется, мы думаем одинаково… Мы больше внушаем, чем учим… Как у нас зачастую принято? Пришел паренек в войска, надел зеленую фуражку, и он — пограничник! Всюду ему твердят, что он самый неустрашимый и доблестный человек. Об этом он слышит каждый день от вашего брата — политруков, читает в отрядной газете, зубрит на занятиях. Сплошь — одни славные традиции. Конечно, традиции — дело нужное, о них забывать нельзя, но и на одних только традициях ездить не годится. Надо и о трудностях говорить и об опасностях напоминать. Традиции вот этим местом завоевываются. — Торопов похлопал по своей шее.

— Ну что же, я разделяю твои мысли, — степенно согласился Панькин. — Только одной агитацией лихих воинов из них не сделаешь. А делать что-то надо… Чтобы ум был проницательным, а рука твердой, надо…

Торопов запальчиво подхватил:

— Надо сделать из них людей бесшабашных! На твоем языке: беззаветно храбрых! Молодость отчаянна! Нужно только в нее вовремя вдохнуть дух уверенности. И тогда ей будут не страшны ни зверь, ни черт, ни Кулунтай!

Нина восхищенно слушала глуховатый, твердый голос Торопова. Ее волновала отвага этого человека.

Игорь поймал ее взгляд, и в глазах его зарябило.

— Дух полного превосходства! Понимаешь?

— Вот это правильно! — воскликнула она, зажигаясь. — Посмотрите вон, как у Джека Лондона. У него герои постоянно палят друг в друга из револьверов и ничегошеньки им не делается. Кругом стоит гром-тарарам, все в дыму, кровь рекой льется, а им хоть бы что. Заткнут рану чем попало, отлежатся недельку-другую, и опять в путь-дорогу, искать новых приключений. Золото! Романтика! Любовь! До смерти ли?

Панькин удивленно заморгал ресницами и провозгласил:

— А ведь, пожалуй, верно сказано. А? — Он потряс рукой. — Игорь, мы на пороге открытия!

Нина покраснела.

— Что же тут неверного?.. И, пожалуйста, не смейтесь!.. Каждый говорит то, что думает.

— А мы и не смеемся, — сказал мягко Панькин. — Мы серьезно. Ты очень хорошо подметила.

Воспрянув, Нина продолжала:

— Смерть, конечно, штука неприятная, но и приписывать ей такую магическую силу вряд ли стоит. Неужели на фронте командиры тоже так терзаются? Как же они ведут людей в бой? Ведь там со смертью сталкиваются поминутно!

— А вот насчет фронта ты не права, — заметил снисходительно Панькин. — Там люди идут в бой и чувствуют локоть товарищей. У нас каждый действует в одиночку. Надеяться не на кого. Решение принимай сам, нападай и обороняйся тоже сам. Психика часто обостряется не столько противником, сколько тем, что его не всегда видно. Чаще — наоборот, он не виден, действует неожиданно, подло.

Нина проводила Андрейку гулять на улицу и, возвратившись, сказала:

— В конце концов, не всякая пуля и убивает!

Панькин и Торопов переглянулись.

— Ну, конечно же, не всякая! — радостно воскликнул Игорь. — Это же здорово! Вот на это нам и надо бить.

— Нам надо прежде всего научить бойцов метко стрелять. Ничто так не поднимает дух солдата, как умение превосходно владеть оружием, — проговорил задумчиво Панькин. — Я хотел посоветовать тебе изменить программу боевой подготовки, увеличить количество занятий по огневой за счет других дисциплин, но боюсь — расписание полетит вверх тормашками. Узнают — опять холку намылят, Мало того, что перед штабом будешь объясняться за самовольство, потом ведь и на инспекторской поверке припомнят еще.

— А пусть припоминают! Нас держат здесь для охраны границы. И мы должны делать все для того, чтобы эта охрана была надежнее. — Торопов пристально посмотрел на политрука. — Рискнем?

— Рискнем! Была не была! — решительно махнул рукой Панькин.

— Вот и славно! Вот и договорились! Я теперь буду гонять всех и днем и ночью. Покою не дам ни им, ни сержантам, ни тебе, ни себе! — пообещал Игорь, закуривая.

Нина поймала его озабоченный взгляд и дружелюбно кивнула, словно хотела этим кивком поддержать его решимость, приободрить.

Потом они смотрели Нинин семейный альбом, читали стихи, говорили о прочитанных книгах. И — удивительное дело: оказывается, им нравились одни и те же стихи, они любили одних и тех литературных героев.

Если бы Торопов попытался разобраться — откуда у него это одушевление праздничности, то наверное подумал бы, что соскучился по домашнему уюту — только и всего — ведь он так давно уехал из дому! Но ни о чем таком он в эти минуты не думал, ни в чем не попытался разбираться, просто ему было необыкновенно хорошо. И Нина тоже не задумывалась: почему у нее сегодня так светло, так радостно на душе…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Панькина срочно вызвали в штаб комендатуры на семинар. Узнав об этом, Торопов возмутился:

— Черт знает, что у них там делается! Не успеешь доброе дело затеять — они тут как тут. Будто специально сидят наготове.