– Нет, за хворостом пришли, на растопку набрать, – сказала настороженно бабушка, покачивая топором в руке.

– Это хорошо, что за хворостом. Хвороста нынче много. Не страшно ночью в лесу?

– Ни капельки. У нас топор есть. – Оля пододвинулась поближе к бабушке и отважно вздернула подбородок.

– Значит, не за ёлочкой. Это хорошо. Жалко их рубить, елочки-то. Пусть растут. Да, детка? – посмотрел он на Олю, словно прочитав ее мысли. – А вместо елочки лучше еловых лап нарубить с падалицы.

–А мы не видели упавших елок.–осмелев, улыбнулась Оля.

–В мороз ели часто падают. Найдете еще. Ну, заговорился я с вами, добрыми людьми. А у меня еще дела. В Акулово надо наведаться.

– Через лес, туда вон по тропке налево, покороче будет. А там по волоку быстро дойдете, – показала баба Зоя.

– Эт я знаю, да все равно – спасибочко, и удачного вам вечерка, – улыбнулся мужчина и добавил,– Не замерзните, а то слышите, как холодает. – И достав руки в серых вязаных варежках из карманов пальто, потёр ими так, что у него захрустели пальцы.

– Спасибо, дядя, – ответила Оля.

Мужчина посмотрел на нее и добродушно ухмыльнулся. Поправил кепку и резко хлопнул руками, словно согреваясь.

В этот момент вдали что-то затрещало и рухнуло в снег, вспугнув птиц и белого зайца, который выскочил из сугроба и стреканул в глубь леса. Бабушка с Олей отвернулись на миг посмотреть, что там произошло, а когда они повернулись обратно, мужчины в пальто и след простыл.

– Домой пойдем. – Бабушка перекрестилась и тихо пробормотала, «спаси и сохрани».

– Ба, ты чего? Сердишься? – с удивлением спросила девочка, не понимая смены настроения.

– Не сержусь я, Олюшка. Домой поспешаем. Это черт нам в лесу встретился!

– Ба, ты же технологом работала и комсомолкой была! Чертей не существует!

– А ты подумай, в легком пальто, зимой в лес не ходуть, и кепка на затылке. А ты его туфли видела? Кожаные, на тонкой подошве. И штаны не в снегу. Так как же он прошел по полю и по лесу, не запорошившись в снегу?

– Может это лесник? На день рождения в Акулово шел.

– Дите ты мое неразумное. Может и лесник. А может не лесник, а леший. Пойдем. Погуляли и ладно. Хвороста только наберем. Все равно топить надо. Думаю, что волки нас не тронут.

За полчаса они насобирали полные санки хвороста. На прощанье Оля подошла к маленькой елочке. Сожаленье, смешанное с радостью, щипало горло. Она засунула замерзшие руки в карманы пальто и неожиданно нащупала, оставшиеся после уроков труда, квадратные кусочки фанеры, на которых они выжигали фрагменты старинных вышивок: круглые снежинки, птички, ромбики и солнышко. Четыре штуки- как она про них забыла! В каждом кусочке, украшенном незамысловатым рисунком, было аккуратно просверлено по дырочке. Она хотела повесить их дома на елку.

– Ба, у тебя бечёвки не осталось немного?

– Есть. А пошто тебе?

– Елочку украшу на Новый год.

Она отрезала топором от мотка бечевки четыре кусочка и привязала украшения на пушистые лапки. Потом вытащила из косичек голубую тесьму и навязала бантики на ветках. Стало по-новогоднему весело и красиво. Помахав на прощанье елочке рукой, Оля с легким сердцем окинула взглядом волшебную поляну, и они пошли обратно.

На краю леса наткнулись на поваленную старую ель. Дерево лежало прямо на их тропинке, и пропустить его было невозможно.

– Вот тебе и подарочек от лешего. Приглянулась ты ему, наверно. Давай веток нарубим, сделаем себе елку на Новый год. Отказываться от такого подарка не стоит, – сказала бабушка и достала топор.

Они нарубили охапку душистых, еловых лап, длинных и коротких, привязали их наверх хвороста к санкам и размеренно двинулись обратно в деревню.

Выйдя на поле, Оля еще раз повернулась на прощанье и помахала деревьям рукой. Было немного грустно. Она точно знала, что больше она в лес ночью не попадет. Но дала себе слово на каникулах навестить елочку.

Зоркие Олины глазки заметили вдалеке на краю леса сани, запряженные низкорослой серой лошадкой.

– Ба, глянь, Петька Ярыгин тоже в лесу. За елкой поехал.

– За елками. Каждый год ездит. Нарубит с десяток и продает, барышник.-сердито проворчала бабушка.

      * * *

Наутро в домике пахло свежей елью и морозным лесом. Весь день, пока баба Зоя была на дежурстве, Оля бегала в пристрой и трогала душистые зеленые лапы. После этого на руках оставался липкий и терпко пахнущий еловый сок, выступивший на свежесрезанных ветвях. Вечером, вооружившись длинным поленом, молотком, гвоздями и мотком бечевки, баба Зоя взялась собирать из душистых веток деревце. Оля крутилась вокруг, то придерживая полено, то притягивая бечевкой одну за другой еловые ветви к основе. Через пару часов, уставшие и с исколотыми руками они смотрели на собранную елочку. Ох и хороша была эта неловкая, кривоватая Новогодняя елочка! Снизу широкие ветви прикрывали старое ведро с опилками, макушка была из связанных в пучок тонких веточек.

– Красавица. – Серо-голубые глаза бабушки лучились добротой и любовью. – А теперь, молочка попей с хлебушком и спать.

Новогодняя елка стояла в комнате до Крещения. Украшенная игрушками из старого чемодана, торжественно спущенного с чердака, и снежинками, которые Оля нарезала из белой бумаги, она напоминала о походе в ночной лес и новогодних приключениях. А по ночам Оле снились большие серые птицы и снежинки, кружащие в косых серебряных лучах вокруг насмешливого дядьки в аккуратном шерстяном кепи.

* * *

Петра Ярыгина нашли на следующий день в глубине леса рядом со срубленными елками. Его придавила упавшая сосна, и, пролежав в снегу до утра, он отморозил себе ноги. Говорили, что в бреду он все время повторял молитву «Спаси и сохрани.» Врачи сохранили ему жизнь, но ноги спасти не удалось.

Полеты над ромашковым полем.( Надежда.)

Настоящий взрослый, двухколесный, велосипед. Его руль был перевит красной атласной лентой, концы которой развевались по ветру. Валя нажимала на педали и жиденькие косички подпрыгивали у нее на спине всякий раз, как велосипед наезжал на ямку в асфальте. Оля смотрела на сверкающие в солнечных лучах спицы и молча завидовала. «Сегодня Валька покататься не даст», – подумала она и понуро пошла домой.

–Ма, а Вальке велик подарили!– крикнула Оля, хлопнув дверью квартиры. После утопающего в ярком солнечном свете двора, пахнущего раздавленной на асфальте переспелой алычой, после ослепляющего, раскаленного синего неба, узкий, оклеенный обоями коридор был похож на сумрачную пещеру.

–Иди руки мой. – мама выглянула из кухни, снимая застиранный фартук.

Сквозняки из распахнутых настежь окон разносили по двушке терпкие запахи борща и жареного судака, который еще вчера плавал у них в тазу. Оля скинула босоножки и пошла в тесную ванную. Наскоро размазав по рукам уличную пыль, она зашла на кухню и протиснулась на банкетку за стол, покрытый клеенкой в синюю клетку. Хорошо, что они с мамой вчера закрутили всю вишню из ящиков в коридоре. Оля два раза поцарапала локоть гвоздем, который торчал из доски. Теперь хоть пройти можно нормально.

–Ма, а Вале…, – начала она.

– Ты чего расселась, не принцесса. Поди1, брата приведи.– Перебила ее мама, наливая по тарелкам оранжевый борщ.

–Он че, сам не дойдет?– недовольно пробурчала Оля, выбираясь из-за стола. Не дай бог, разлить горячий борщ. Крику будет!

Светловолосый, в отличии от чернявой Оли, брат сидел на полу, среди обломков машин всех мастей и увлеченно отламывал кабину у трактора. Брату было четыре года и он был на восемь лет младше Оли. Каждый из немногих гостей приходящих к ним в дом обязательно говорил маме про «сначала няньку, а потом ляльку». Поначалу Оля даже радовалась, что ее называют «нянькой», как взрослую. Она сидела ночами с братом, когда у мамы болела спина и носила его на руках, когда тот плакал. До того момента, когда ее отправили к бабе Зое, в Вологду, на год. Маме надо было поправить здоровье и она ложилась в санаторий. То ли пастрит, то ли кастит. В общем, у нее живот болел всегда. Но брата оставили дома. Он, значит, не мешал маме лечиться, а она мешала. Оля вернулась домой в июне.