Пусть полюбуются на него те, кто обвинял меня в кумовстве. И потам, говорят, что преемник не желает отставать от предшественника и корчит из себя поэта. Хвалится умением сочинять забавные стишки: видно, он из тех, кто полагает, будто смех способен обезоружить любого мужчину и уложить в постель любую женщину. Вот болван!

Стоило ему ступить на берег Кальяо, местный писака-лизоблюд по имени Педро Мехиа де Овандо решил выставиться и сочинил поэму, превозносящую род князя, назвав ее «Овандина». Но поскольку новый вице-король не проявил к виршам особого интереса, корыстный рифмоплет взял да и вписал в текст имена нескольких мавританских и еврейских предков. Книжица привела в бешенство инквизиторов Франсиско Вердуго и Андреса Хуана Гайтана, которые тут же ее запретили. Ничего, это еще цветочки, ягодки будут впереди.

Мои начинания пришлись преемнику по душе, но их стоимость возмутила. Хочет, верно, выслужиться перед Мадридом, обещает слать больше денег, чем присылал я, но и свой интерес забывать не собирается. Однако содержание войска и эскадры обходится недешево, ведь соленый воздух разъедает паруса, а морская вода разрушает корпуса кораблей. К тому же после атаки голландцев и многие жители Кальяо в панике предпочли перебраться в другие города, подальше от океана.

А впрочем, зачем тратить время на размышления о князе де Эскилаче? Инквизиция выживет его, как выжила меня. Есть дела поважнее: судебное разбирательство, которое готовят в Мадриде неблагодарные хапуги. Таким сколько ни дай, все мало. К счастью, подобные процессы хоть и неприятны, но не опасны. И вынесение решения, и подготовка к его исполнению затягиваются на годы, а потом и вовсе забываются. Королевский двор прогнил насквозь, так что в нем всегда можно обзавестись надежными помощниками.

89

В таверне, где собирались студенты университета Сан-Маркос, стены сотрясались от смеха, спиртное лилось рекой и дымилось жаркое, щедро приправленное перцем. Лоренсо Вальдес, Хоакин дель Пилар и Франсиско часто засиживались там допоздна. Лоренсо обожал щипать за ягодицы негритянок, которые разносили по столам еду с пылу с жару, и призывал друзей вести себя по-мужски, то есть с женским полом не церемониться. Однажды он отвел Франсиско в сторонку. В руках у обоих были кружки с водкой.

— Хочу тебя предупредить, — тревожно зашептал капитанский сын, — что для португальцев наступают нелегкие времена.

Даже в чадном полумраке таверны было видно, как блестят глаза Франсиско. Он внимательно смотрел на друга.

— Да я же креол, родился в Тукумане.

— Не строй из себя дурачка! В Лиме запахло жареным. — Лоренсо вдруг помрачнел и сглотнул слюну.

— Почему это?

— Похоже, не дадут тебе здесь житья. Твой отец…

— Мой, и что дальше?

— Ты скоро получишь диплом. Это все, что тебе от Города Королей нужно. А там…

— Что там?

— А там уезжай отсюда куда-нибудь. Где под тебя не будут подкапываться.

— Разве есть на свете такие места? — поморщился Франсиско.

— Лима — это сущий вертеп, сам видишь.

— Так тебе уж и столица надоела?

Лоренсо стиснул приятелю локоть.

— В ту ночь, когда мы ждали Спилберга, тебе несподручно было даже копье держать. Так вот поверь, подозрения и клевета еще тяжелее. У нас тут интриган на интригане.

— Ко мне подобраться трудно. Я ни во что не лезу.

— Кому-нибудь другому сказки рассказывай. Я тебе зла не желаю, зато вот эти… — Лоренсо обвел таверну недобрым взглядом. — Те, что сейчас с нами пьют, завтра с удовольствием поднимут чарку за твой арест.

— Мне что же, бежать из города? — Франсиско чуть не задохнулся от злости. — Прямо сегодня ночью?

— О португальцах плетут жуткие вещи. Мол, все они как один предатели, марраны и Спилберга в Кальяо зазвали.

Франсиско залпом осушил кружку.

— И куда прикажешь деваться? — нахмурился он. — Обратно в Кордову?

— Соскучился?

— Нет.

— Вот и я о чем.

— В Панаму? В Мехико? В Картахену? Может, в Мадрид?

— Не спеши, еще есть время подумать.

— Да найдется ли на свете такое место? Блаженная Аркадия? Может, ты знаешь?

Лоренсо сжал губы и сочувственно похлопал Франсиско по плечу.

— Где-нибудь да найдется.

— Разве что у Плиния…

— Где-где?

— В книге у одного римлянина, который писал о землях, населенных людьми с ногами, вывернутыми назад, и с зубами прямо на животе.

Лоренсо расхохотался.

— Слыхал я, такие водятся на юге, в стане арауканов.

— Выдумки все это!

— Ничего не выдумки. Иезуит Луис де Вальдивия новому вице-королю все уши прожужжал рассказами про Чили. — Лоренсо победно поднял кружку. — Видишь, вот тебе и Аркадия.

Франсиско Мальдонадо да Сильва почувствовал, что на душе посветлело. Может статься, в Чили он наконец сможет дышать полной грудью.

Книга четвертая

ЧИСЛА

Чили, утраченная Аркадия

90

От папы я узнал о медицине куда больше, чем от всех надутых профессоров вместе взятых. Мы перечитывали труды классиков и увлеченно изучали индейские снадобья, которые удивительным образом оказывались иногда весьма эффективными. Папа убедил меня в необходимости тщательно обследовать больного и заносить в дневник изменения в его состоянии. Никогда не забуду, как отец сравнивал тело с храмом. Настоящий врач, говорил он, должен с благоговением относиться к человеческому телу, ибо в нем скрыты непостижимые загадки, разгадать которые не под силу ни одному мудрецу на свете. Между механизмом, состоящим из костей, нервов, мышц и гуморов, и душой, в нем обитающей, существует мистическая связь. Неполадки в работе механизма вызывают душевные расстройства и наоборот. Здания храмов строятся из обычных материалов, а наш организм состоит из тех же веществ, что и организмы животных и стебли растений, однако обладает чем-то, чего животные и растения лишены. Нанести вред этому вместилищу великих тайн — значит осквернить его. И люди, и их тела разные, двух одинаковых не бывает. Сходств, конечно, множество, но и отличий не счесть. Хороший врач должен подмечать сходства, но обязан помнить и об уникальности каждого человека. Тот, кто заботится о поддержании здоровья ближних, возносит благодарственную песнь Господу. Тот же, кто разоряет его насилием и пытками, кощунствует подобно безумцам, которые врываются в храм, опрокидывают алтарь, плюют на пол, рушат стены и приводят в святое место скотину, оскорбляя Творца.

От бесед на медицинские темы мы нередко переходили к разговорам об иудейских обычаях. В частности, отец рассказывал, что писали Филон Александрийский и Маймонид о пищевых запретах, соблюдаемых еврейским народом там, где его не подвергают гонениям. Он обучал меня ивриту: выводил буквы на листках бумаги и тут же сжигал их. Знакомил и с праздниками, объясняя их значение.

В пятницу вечером мы начинали радостные приготовления к встрече субботы, тщательно охраняя нашу тайну. Доставали из сундука белую скатерть с застарелым пятном и чистые одежды, для отвода глаз хорошенько их измяв. Готовили жаркое из перепелки, утки или курицы с приправами и гарниром из бобов, лука, оливок и тыквы. На десерт бывали сушеные фрукты или орехи, а то и сладкая бабка. Жилище выглядело как всегда, однако атмосфера в нем царила праздничная. Суббота, не уставал повторять отец, — это царица, которая под звуки арфы приходит в дом каждого иудея, благоухая цветами, вся в шелках и самоцветах. Простые свечи пылают, точно факелы, от них исходит особая сила. Шесть дней в неделю жалкий, всеми гонимый иудей таится и прячется, притворяется, чтобы выжить, но в субботу он превращается в вельможу. Отдыхает и радуется, как сам Господь.

Ворвись в лачугу служитель инквизиции, он не заметил бы ничего особенного: старик и юноша сидят за столом и едят из обычной посуды. На столе лежат открытые книги, но что в этом странного? Однако среди этих будничных декораций происходило торжественное действо, которое начиналось с благословения, произнесенного едва уловимым шепотом, чтобы даже стены, имеющие уши, ничего не слышали. Отец и сын в тихом ликовании наслаждались изысканным пиром и беседовали о заповедях, данных Богом Моисею на горе Синай.