Сидевшие у костра замолчали, не найдя, что возразить. Где-то поблизости гомонили ополченцы и ржали лошади.

— Португальские евреи, вот они рады! — продолжал мужчина, помолчав. — Они с протестантами заодно, так же ненавидят нашу святую веру.

Франсиско чуть не поперхнулся. Ему захотелось выплеснуть горячее варево прямо болтуну в физиономию.

— Чтоб португалец да не был евреем! — послышался чей-то голос.

— Неправда.

— Я таких не знаю.

В темноте послышался цокот копыт: к костру приближались гвардейцы, а впереди на статном коне ехал Лоренсо. Франсиско помахал ему.

— Разойтись! Живо! — сердито приказал капитанский сын. — Все по местам!

Ополченцы поспешили к городским стенам, не забыв напоследок наполнить кружки похлебкой.

— Как поживаешь? — радостно спросил Лоренсо, разглядев товарища в зыбком красноватом свете.

— Да неважно, — с натянутой улыбкой ответил Франсиско, указывая на копье и щит.

— Трусишь, что ли?

— Честно говоря, с медицинскими инструментами я умею управляться лучше, чем вот с этим.

— Да, оружие тебе не к лицу, — засмеялся Лоренсо.

— Но приказ есть приказ.

— Вот именно, — всадник потрепал по шее коня. — Врачи тоже должны оборонять город. Помнится, твой отец патрулировал стены Ибатина.

— Да, было дело.

— Вот, а ты теперь защищаешь Кальяо. — Молодой офицер поправил шлем. — А кстати, как поживает дон Диего?

Франсиско потупился, и Лоренсо пожалел, что задал этот вопрос.

— Извини…

— Ладно, ничего… Постарел сильно, еле ходит. Но и сейчас на посту, готовится принимать раненых.

— Если они, конечно, будут.

— Как не быть!

— Да ты только посмотри, повсюду факелы. Пираты сюда не полезут: тысячи солдат тут же изрубят их на куски.

— Солдат, допустим, не тысячи…

— Но голландцы-то этого не знают. — Лоренсо натянул вожжи. — Счастливо, Франсиско!

— Счастливо!

Франсиско отошел к укреплениям и сел на землю. Прислонил копье и щит к стене, ослабил пояс, надвинул на лицо шляпу и поплотнее завернулся в плащ. Надо бы немного вздремнуть. Но в голове все звучали слова: А вы случаем не португалец?> До сих пор людям приходилось доказывать, что в их жилах нет ни капли грязной иудейской крови, а теперь вот и португальцы под подозрением Интересно, кто на очереди…

♦ ♦ ♦

Наконец тягостное ожидание закончилось.

На следующий день, ближе к вечеру, на горизонте появились грозные паруса, формой напоминавшие клыки хищного зверя. Попутный ветер нес их прямо к Кальяо. Спилберген был уверен в победе: не иначе как сам лукавый нашептал ему, что порт защищают неопытные усталые ополченцы. Четырехсот головорезов достаточно, чтобы смять оборону, разметать немногочисленное войско и набить сундуки несметными сокровищами.

Родриго де Мендоса взбежал по сходням флагманского корабля и приказал эскадре немедленно поднимать якоря: надо перехватить противника в море. А на суше царил невообразимый переполох. Офицеры пришпоривали коней, торопясь объехать все сторожевые посты и расшевелить горе-вояк. Артиллеристы, обливаясь потом, пытались починить никуда не годные пушки. Негров гнали к воде, чтобы прикрыться ими, как живым щитом, когда пираты начнут высадку. Франсиско занял свое место рядом с земляками, вооруженными кто копьем, кто кинжалом.

Баталия завязалась напротив мыса Серро-Асуль. Загрохотали бортовые орудия, корабли окутали клубы сизого дыма, в которых полыхали яркие молнии. Раненые и убитые падали в мутную, вспененную ядрами воду. С земли было не разобрать, где чье судно, где чей флаг. Оставалось беспомощно наблюдать за происходящим. А бой подкатывал все ближе к порту, все громче становились залпы, потянуло порохом.

Мендоса, перепачканный копотью и забрызганный кровью, решил, что сумел разгадать замыслы Спилбергена: наверняка коварный пират попытается подобраться к берегу под покровом ночи. Значит, надо во что бы то ни стало отогнать голландцев в море. Адмирал приказал обстрелять противника, но увы — в сумерках артиллеристы ошиблись целью и вместо вражеского судна поразили одну из своих же галер, которая немедленно затонула, утащив на дно вопящих гребцов и матросов.

Тем временем голландцы под командованием опытного адмирала выловили из воды уцелевших товарищей и укрылись в одной из бухт острова Сан-Лоренсо, чтобы подлечить раненых и подлатать корабли.

Наступила передышка.

Три дня спустя враг нанес новый удар. Завидев стремительно приближавшиеся паруса, защитники Кальяо заметались. Священники водрузили на носилки статуи святых и понесли на берег, чтобы уж наверняка заручиться помощью заступников. Ополченцам стали раздавать оставшееся оружие. Франсиско получил аркебузу.

— Но у меня уже есть щит и копье, — запротестовал он.

— Заткнитесь и берите что дают, черт вас дери! — разозлился офицер, оттолкнул юношу к стене и всучил еще одну аркебузу его соседу.

Солдаты обнажили шпаги и плашмя лупили ими негров и индейцев, поскольку те не желали становиться пушечным мясом. Мендоса кинулся было на мол, но не успел: раздался оглушительный залп, и ядро разворотило угол улицы Святого Франциска. Второе со свистом пронеслось над городом и смело несколько лачуг на окраине. Паника усилилась. Теперь уж противника не остановишь. Солдаты и ополченцы вяло отстреливались, но больше молились и даже исповедовались, не надеясь остаться в живых. Однако Спилберген, дьявольское отродье, передумал штурмовать Кальяо, полагая, что силы неравны. Злорадно хохотнул да и был таков.

Удрученный поражением своей армады, вице-король тем не менее извлек из него важные уроки: велел усовершенствовать корабли, годные разве что для потешных баталий, и привести в порядок пушки. Следовало бороться не только с местными интриганами, но и с внешними врагами Испании, которые тоже, как оказалось, не дремали.

Инквизитор Гайтан придерживался на этот счет собственного мнения: нападение Спилбергена объяснялось не только алчностью меркантильных голландцев и их ненавистью к католической церкви, но и кознями португальских марранов. Кто как не они, мечтая посеять смуту в вице-королевстве, зазывали туда протестантов — англичан, немцев и прочих. Интерес налицо: те же голландцы, атаковав Бразилию, разрешили евреям, проживавшим на захваченных территориях, вновь открыть синагоги. Заговор, ползучий заговор, вот что это такое! Бестолковый маркиз де Монтескларос уверен, будто достаточно усилить флот и отремонтировать орудия, чтобы отражать возможные атаки с моря. Но нет! Необходимо выявлять, преследовать и уничтожать внутренних врагов.

— А кто наши внутренние враги? Марраны, разумеется, — заключил инквизитор Гайтан.

88

Что за черная неблагодарность! — размышляет несколько месяцев спустя вице-король, стоя на палубе галеона, который держит курс к испанским берегам. — Пока я отражал атаки Спилбергена, Филипп III готовил мне замену. Так-то он отплатил своему верному слуге. Ужасная несправедливость! Наверняка инквизиторы постарались: они с самого начала строили против меня козни.

Преемника моего, графа де Маяльде^[65], зовут Франсиско де Борха-и-Арагон. Та еще фигура! Их семейка запятнала себя скандалами и драками с маврами да евреями. Правда, из нее происходит великий праведник Франсиско де Борха, чья святость покрыла все грешки родственников. Новый вице-король продал свое мужское достоинство, женившись на дочери четвертого князя Эскилаче, а вместе с приданым заграбастал и титул. Отныне бездельник велит именовать себя не иначе как его сиятельство князь де Эскилаче.

Сдается мне, что этот дутый князь выхлопотал себе назначение в Перу, чтобы поразвлечься и набить карманы, не имея ни малейшего представления о здешних склоках. Он прицепил себе на пояс блестящий кортик, но едва ли осмелится взять в руки настоящую шпагу. Спилбергена уже и след простыл, а Франсиско де Борха-и-Арагон все отсиживался в Гуаякиле вместе со своей свитой из восьмидесяти четырех пажей, слуг и прочая. Боялся сунуться в Лиму, пока не будут завершены мои оборонные инициативы.