Капитан корабля приказал выбросить мертвеца за борт. Но Бартоломе Дельгадо понял, что второго промаха инквизиция ему не простит, и внезапно обрел былую бдительность. Мало того что он пренебрег своими обязанностями, не возбудив дела против клириков, обличаемых обезумевшим мерседарием, так теперь еще и утратит тело доносителя. Негоже пускать на корм рыбам труп, который инквизиция, возможно, решит предать очистительному пламени. Поэтому комиссар категорически воспротивился воле капитана и упросил освободить для хранения останков один из сундуков.

Прошло несколько дней, и под деревянной крышкой начался неотвратимый биологический процесс, заявив о себе нестерпимым зловонием. Мертвеца завернули в одеяла, но это не помогло. Капитан сказал, что не собирается терпеть подобное безобразие до конца плавания. В сундук насыпали луковиц, однако всепроникающий смрад не уменьшился. Тогда его перенесли в отхожее место, поближе к люку, через который сливали нечистоты, в надежде, что их вонь перебьет трупный запах.

Однажды ночью матросов и пассажиров разбудил оглушительный грохот и треск лопающихся досок. Все всполошились, решив, что галеон напоролся на рифы. Но нет, это лопнул злосчастный сундук. Крышку оторвало, одеяла валялись на полу, точно смятые флаги. Капитан пришел в бешенство и приказал сию же минуту вышвырнуть покойника в море. Однако брат Бартоломе, с трудом превозмогая рвотные позывы, вцепился в свое сокровище и пригрозил костром всякому, кто на него покусится. В конце концов сошлись на том, что сундук надо вытащить на палубу и привязать к грот-мачте — может, ветер развеет зловоние.

Некогда сухощавое тело монаха раздулось, как брюхо обжоры-великана. Глаза-плошки жгли небеса застывшим взглядом. Казалось, корабль рассекает воды Тихого океана, влекомый силой жуткого монстра, прикрученного веревками к мачте. В порту Кальяо понадобилось пятьдесят грузчиков, чтобы стащить его на берег.

Служители инквизиции немедленно взяли брата Бартоломе под стражу и повезли в Лиму. А упряжка из шести волов поволокла туда же смердящую гору, в которую превратился Исидро Миранда^[61].

82

В доминиканском монастыре царило смятение. Мало того что скончался отец настоятель, так еще и брата Бартоломе арестовали, а в довершение всех бед Исидро Миранда post mortem разросся до неимоверных размеров. Брат Мануэль Монтес был подавлен и теперь еще более походил на восковую куклу. Целыми днями он, устремив взгляд куда-то вдаль, сидел на изразцовой галерее и беззвучно повторял одно и то же: «Они осквернились». Франсиско предложил монаху помощь, но ответа не получил. Казалось, доминиканец даже не узнал своего подопечного. Кто-то рассказал юноше, что Мануэль Монтес приходится комиссару инквизиции сводным братом.

Труп Исидро Миранды захоронили в огромной могиле. Судьи по достоинству оценили усилия всех, кто постарался передать покойника в распоряжение трибунала инквизиции. Если тот повинен в ереси, кости его откопают и, как полагается, предадут огню. Скорее всего, так и произойдет, ведь чудовищная метаморфоза со всей очевидностью указывает на вмешательство нечистого. При жизни мерседарий был тщедушным и незаметным, но глаза имел выпученные, а это явно неспроста. По всей видимости, враг рода человеческого обманул экзорциста, не вылетел молнией прочь, не нырнул в колодец, а затаился в жилах монаха. И, когда несчастный испустил дух в открытом море, его тело превратилось в мерзостный котел, в гнездилище Вельзевула. В распученном чреве устроила шабаш нечисть. Мертвая плоть подчинялась не законам естества, а прихотям богопротивных тварей.

Франсиско очень удивился, узнав о родстве между тучным комиссаром из Кордовы и сухощавым братом Мануэлем. Зато теперь стали понятны мотивы сурового, но в некотором смысле даже отеческого наказа Бартоломе Дельгадо: доминиканец хотел, чтобы сироте обеспечили одновременно и помощь, и постоянный надзор, а Мануэль добросовестно исполнял просьбу Выходит, что-то человеческое было не чуждо им обоим.

В обители царило траурное настроение. Всеобщее чувство вины усугубилось, и хлысты по-прежнему свистели над головами бичующихся. Добросердечный Мартин совсем отощал и с удвоенным усердием кидался выполнять любое приказание.

А брат Мануэль все бродил по монастырю, точно Лазарь в смертных пеленах, и твердил одно: «Они осквернились».

«Что бы это значило?» — терялся в догадках Франсиско. Зайдя в университетскую библиотеку, он заметил, что Хоакин дель Пилар сидит за столом, обложившись томами Авиценны и Галена, и что-то старательно пишет. Рассказать бы, что их отцы были знакомы, — но нет, не сейчас и не здесь. Юноша помахал приятелю и отправился искать «Сумму теологии» Фомы Аквинского на стеллажах, заставленных книгами.

Рассматривая тисненные золотом корешки книг и мечтая прочесть их все до единой, он вдруг увидал имя, заставившее сердце учащенно забиться: Пабло де Сантамария Бургосский. Так вот оно, то знаменитое произведение, несокрушимый меч христианских богословов: труд Соломона ѓа-Леви, который принял крещение во время погромов 1391 года, сменил имя, был рукоположен в священники, а впоследствии возведен в сан архиепископа Бургоса! Книгу переписывали несчетное количество раз и распространяли по городам и весям, дабы заткнуть рот тем немногим иудеям, что еще оставались в Испании. Великий ум, служивший синагоге, стал служить церкви. Франсиско внимательно прочитал название: да, это действительно Scrutinio Scripturarum, «Исследование Священного Писания». Он покосился на Хоакина и почему-то почувствовал неловкость. Но потом все-таки взял фолиант и начал листать. Текст был написан на безупречной латыни в форме спора двух персонажей — Савла и Павла. Первый, иудей, говорил от имени синагоги, второй, христианин, отвечал ему от имени церкви. Один отстаивал Завет Моисея, второй — Завет Иисуса Христа. Оба проявляли незаурядную эрудицию. Дряхлый Савл упорно отворачивался от света Евангелия, а молодой Павел этот свет буквально излучал.

Франсиско так углубился в чтение, что потерял счет времени. Вдруг кто-то тронул юношу за плечо. Хоакин стоял у него за спиной и показывал на дверь: библиотека закрывалась. Франсиско поставил книгу обратно на палку рядом с сочинениями блаженного Августина, святого Фомы Аквинского, Дунса Скота и Альберта Великого. От убористого текста рябило в глазах. Каждая страница была кладезем мудрых изречений. Только человек, досконально знающий Священное Писание, мог ориентироваться в нем с такой потрясающей легкостью. Павел Бургосский глубоко изучил Библию — сначала как раввин, а затем как католический священник — и равных себе не имел. Его аргументы и контраргументы казались неопровержимыми. Франсиско во что бы то ни стало хотел дочитать сочинение до конца. В споре неизменно побеждал молодой Павел, а иначе и быть не могло: доводы христианина звучали куда как убедительно. Однако поражение смятенного Савла странным образом бередило душу.

Хоакин позвал приятеля в таверну, где собирались студенты и всегда стоял невообразимый гвалт. На стенах пестрели рисунки и надписи, в углу дымились котлы. Между столами сновали темнокожие слуги обоих полов, разнося вино, водку и жаркое. Едоки болтали, стараясь перекричать друг друга, и горланили песни. Некоторые озорники исподтишка щипали подавальщиц-мулаток, те шарахались и иногда роняли тарелки. Хозяин, потный и раскрасневшийся, отдавал распоряжения из-за прилавка. Завидев Хоакина с товарищем, студенты, сидевшие на узкой скамье, потеснились, но продолжали егозить и толкаться, точно малые дети, отводя душу после долгих лекций.

Франсиско поймал брошенный кем-то ломоть хлеба и всухомятку сжевал. Однокашники принялись потешаться над его голодным видом и пихать локтями в живот. Юноша не остался в долгу, отбился от задир и пообещал в следующий раз врезать им кастрюлей по физиономии. Грянула песня. Франсиско собрался было глотнуть вина, но чуть не вышиб себе стаканом зубы, потому что какой-то проказник толкнул мулатку прямо на сидевших за столом. На крики, потрясая кулаками, прибежал хозяин. Девушка с трудом вырвалась из похотливых рук. Хоакин потребовал водки.