— Успеешь еще найти своего монаха.
На галерее так никто и не появился. Друзья вышли из церкви и окунулись в водоворот шумной городской суеты.
По новому каменному мосту они добрались до бульвара Аламеда, где в тени деревьев журчали фонтаны, и увидели вице-короля, который как раз выехал развеяться в сопровождении роскошной свиты. Пажи и придворные старались оттереть друг друга и подобраться ближе к господину, чтобы перемолвиться с ним словечком. А Франсиско и Лоренсо спустились к реке Римак, напоили коня и мулов, да и сами утолили жажду. Вице-король тем временем уже повернул назад, во дворец, но по дороге остановился на мосту, дабы прочитать собственное имя и титулы, выгравированные на камне одной из башенок. Затем взгляд его высочества обратился вниз, на берег, скользнул по водоносам, по чернокожим прачкам, а заодно и по двум юным путешественникам.
Лоренсо заметил это, несказанно обрадовался и прошептал:
— Он посмотрел прямо на меня! Вице-король меня заметил!
Капитанский сын тут же вообразил себя в роскошном гвардейском мундире. Блестящее будущее было обеспечено.
61
Странное дело: Франсиско совершенно не хотелось ехать в порт Кальяо, а ведь именно это и было целью путешествия — там жил отец. Предстоящая встреча с братом Мануэлем Монтесом тоже совсем не радовала, но юноша не мог нарушить обещание, данное комиссару Бартоломе. А уж от мысли о том, что придется пройти мимо грозного дворца инквизиции, сердце и вовсе уходило в пятки, но любопытство пересиливало страх. Что ж, хочешь не хочешь, а довести задуманное до конца все-таки надо.
Лоренсо пожелал другу удачи и подарил одного из трех мулов. Двух оставшихся да солового коня вполне хватало, чтобы достойно явиться пред ясные очи начальника гвардии. Мимолетное внимание вице-короля вселило в юного честолюбца неколебимую уверенность в том, что ему уготована славная военная карьера. Его ждут и борьба с язычниками, и битвы с пиратами, и карательные экспедиции против непокорных индейцев — словом, всё, о чем он мечтал.
Друзья обнялись, и Франсиско, ведя за собой мула, отправился туда, куда столько раз переносили его ночные кошмары: прямо к дворцу инквизиции.
Он шагал по самой обычной оживленной городской улице. Ноги прохожих давным-давно стерли следы его отца, его брата и других арестантов, которых вели по этой мостовой в тюрьму. К седлу, помимо прочей поклажи, была надежно приторочена котомка с хирургическими инструментами, парчовым футляром и Библией. Свернув за угол, мул внезапно заартачился, да и Франсиско остановился как вкопанный: вот он, тот самый величественный фасад. Высоко на портике под изображением креста сияла надпись: Domine Exurge et Judica Causa Tuam — «Восстань, Боже, защити дело Твое». Две витые соломоновы колонны высились в почетном карауле справа и слева от тяжелой резной двери. Это через нее входили и выходили служители инквизиции, облеченные грозной властью. Вдруг на крыльце возник какой-то человек в черном, нетерпеливо постучал. Дверная створка приоткрылась, и он скользнул внутрь. На юношу точно могильным холодом повеяло, и неспроста: то был знаменитый инквизитор Гайтан. От ужаса у Франсиско сперло дыхание, руки стали машинально ощупывать поклажу: инструменты и футляр с ключом пропали! Он распутал тесемки и принялся судорожно рыться в котомке. Уф, показалось! Все на месте. На лбу выступили капли пота, сердце колотилось как бешеное.
Бесконечно длинные стены дворца одним видом своим наводили тоску. За ними скрывались бесчисленные каменные мешки и пыточные камеры.
Погруженный в тягостные раздумья Франсиско отправился в доминиканский монастырь и вновь вошел во дворик с сияющими изразцами. Брат Мануэль Монтес встретил юношу вежливо, но сухо. Интересно, ждал ли он гостя из далекой Кордовы? Монах напоминал ходячие мощи: череп, обтянутый бледной кожей, из запавших глазниц смотрят мутные белесые глаза. И почему это брат Бартоломе направил его к такому черствому и неприветливому человеку?
Без лишних расспросов доминиканец отвел Франсиско в абсолютно пустую келью где-то на задворках. Ни циновки, ни тюфяка, ни стола, ни скамьи — голая каморка с крохотным оконцем под самым потолком.
Мануэль Монтес переступил порог и остановился, изучая земляной пол так внимательно, словно пересчитывал несуществующие плитки. Затем нарочито медленно обошел келью по периметру. Казалось, от его испытующего взгляда глинобитные стены стыдливо ежились. И что он там искал? Закончив обход, монах поднял голову и воззрился на потолочные балки под тростниковой крышей.
— Ночевать будешь здесь, — проскрипел он голосом столь же зловещим, как и его лицо. Помолчал и, впервые посмотрев на Франсиско в упор, добавил: — Через три дня поедешь в Кальяо. Через полчаса в трапезной ужин, пойдешь туда.
Юноша положил пожитки на пол и отправился умываться. Зачем только его задерживают в монастыре, заставляя откладывать встречу с отцом? По пути к фонтану он заметил переход, который вел в монастырскую больницу. И в Чукисаке, и в Куско ее очень хвалили. Отец, помнится, тоже хотел построить в Потоси лечебницу для индейцев, однако замысел никто не поддержал: к чему заботиться о здоровье дикарей? Другое дело монахи, церковное руководство и столичная знать. Франсиско нерешительно двинулся по коридору и попал в задний дворик, куда выходили двери палат. Здесь же была и аптека, доверху заставленная бутылками, флаконами, ступками, пузырьками и пробирками. На столе, возле весов особой конструкции поблескивали песочные часы, а рядом змеились трубки перегонного куба.
Внезапно послышалось чье-то дыхание. Что за чудеса, ведь во дворике никого не было! Может, наваждение? Но нет: за спиной у Франсиско стоял негр в монашеской рясе. Чернокожий доминиканец? Наверное, здесь, в Лиме, свои порядки. Таинственный незнакомец заговорил и вежливо осведомился, не надо ли чем помочь.
— Н-н… нет. Я просто так зашел. Брат Мануэль велел мне переночевать в монастыре.
— Хорошо, сын мой.
Теперь Франсиско разглядел, что перед ним не негр, а мулат в облачении терциария[48]. Видимо, из-за примеси африканской крови он не мог стать настоящим монахом.
— Дать тебе какого-нибудь лекарства?
— Нет-нет. Я из любопытства заглянул. Никогда не видел настоящей больницы.
— Лечебница как лечебница, ничего особенного. Я служу здесь цирюльником.
— Правда? Мне тоже хочется стать цирюльником, а то и врачом, хирургом.
— Хорошее дело! Нам очень нужны искусные доктора и хирурги. Шарлатанов-то много развелось, и вред от них преогромный, — глаза монаха-мулата так и сияли. — Ты учишься?
— Пока только собираюсь.
— В добрый час, сын мой. В добрый час.
— Извините, брат Мануэль велел мне явиться в трапезную. Пойду приведу себя в порядок.
— Хорошо, сын мой. Ступай.
Франсиско вернулся в келью, достал одежду, выстиранную еще в дороге, переоделся и отправился ужинать.
В трапезной он принялся высматривать среди монастырской братии Мануэля Монтеса и мулата, но к нему подошел незнакомый монах и велел сесть на заранее отведенное ему место. Его что, ждали? Вон как все уставились… И почему они глядят так угрюмо, чуть ли не укоризненно?
Как проходит доминиканская трапеза, Франсиско прекрасно знал, поскольку много лет прожил в обители Кордовы. Однако же это помещение, освещенное большими факелами, выглядело куда богаче: резные скамьи, выложенный плиткой пол. Да и монахов было гораздо больше. Они стояли вдоль столов, надвинув капюшоны на глаза и спрятав руки под накидками. Кто-то громко прочел «Благословен…», потом спели «Да едят бедные…». Все расселись по местам.
Со специального возвышения один из братьев читал на латыни Писание, а служки меж тем молча разносили миски с горячей тушеной требухой. Наконец, после благословения и особой молитвы о выздоровлении настоятеля отца Лукаса Альбаррасина, сотрапезники дружно зазвенели ложками.
Монотонный голос чтеца мешался с чавканьем голодных ртов. Франсиско украдкой посматривал по сторонам, ловя на себе любопытные взгляды монахов. А вон и брат Монтес. Но мулата за столом не оказалось: он вместе со служками разносил еду, хоть и сам являлся членом ордена. Звали его брат Мартин.
