— Как знать. Арестовали-то многих, не могут же так сразу взять и всех казнить.

— Но Хосе — упрямая бестия, закоренелый язычник. Ему крепко достанется.

— А ты откуда знаешь? — Франсиско сделалось не по себе.

— Так он же по ночам вставал и пялился на луну.

— Подумаешь, луной не только язычники любуются.

— Но он с ней разговаривал, я сам видел!

— И вовсе не с луной, а с камнем.

— Еще того хуже!

— Почему это?

— Луна хоть красивая, таинственная. А камень… — Лоренсо брезгливо скривился.

— Или деревья, озера, природа.

— Да, индейцы верят во всякую чепуху. Они же тупые, темные. Учиться не желают.

— Может, их плохо учат?

— Тоже верно, — кивнул Лоренсо. — Священники соберут вокруг себя толпу и велят повторять Символ веры. Ха! Повторять-то они повторяют, но без всякого разумения. Даже для меня это темный лес, что уж говорить о всяких болванах! Толмачи из местных что-то там талдычат, но поди знай что. А святые отцы и рады: индейцы правильные слова твердят, крестятся. Миссионеры, конечно, не дураки, просто им удобнее верить в эту чушь.

— В какую еще чушь?

— А в такую, что индейцы раз — и стали христианами. Были они язычниками, язычниками и остаются. Чтобы их от греха отвадить, только три средства хороши, уж поверь мне: «кобыла», виселица и кнут.

— Да, средства испытанные, к ним часто прибегают, — проговорил Франсиско, питавший искреннее отвращение к насилию.

— А то как же.

— Но идолопоклонство так и не искоренили.

— Ничего, искоренят, дай только срок.

— Что-то я сомневаюсь.

Лоренсо отпустил узду и воззрился на приятеля.

— Сомневаешься?

— Мне кажется, что и за древними ритуалами, и за поветрием ТЬки Онкой стоит нечто большее, чем просто невежество.

— Дьявол за этим стоит, ясное дело.

— Возможно, но не только он.

— А что же еще?

— Не знаю, не могу объяснить.

— Эх, Франсиско, нет в язычестве ничего особенного. Просто глупая вера в то, что видят глаза и слышат уши. Сатанинские козни.

— Понимаешь ли, я идолопоклонства терпеть не могу, но верования индейцев меня почему-то не возмущают. Скорее… Как бы это сказать… Трогают, что ли.

— Да ты рехнулся! Что хорошего в бреднях наших дикарей?

— Хорошего нет ни капли. Но о чем-то таком они все же свидетельствуют.

— Только о непроходимой глупости.

— Вот смотри: индейцы перестали служить своим богам, когда инки утвердили культ Солнца. Потом перестали поклоняться Солнцу ради христианской религии, которую принесли мы. А теперь готовы отвергнуть Христа и возвратиться к истокам. — Франсиско говорил неуверенно, с трудом подбирая слова.

— Куда это ты клонишь?

— Сам не знаю, — он пожал плечами. — Возможно, вера в древних духов помогает им сохранить собственную суть. Собственную, а не навязанную другими.

— Какая еще суть может быть в камнях? — расхохотался Лоренсо.

— Не только в камнях, но и в горах, в деревьях. В земле их многострадальных предков. Через свои наивные верования индейцы выражают себя. Благодаря им ощущают свое достоинство. Боги оберегают их, ценят. Тогда как Христос оберегает и ценит только христиан. За что же индейцам любить его?

— Ты несешь полную чушь! Тебя даже слушать противно.

— Да я и сам еще не во всем разобрался.

— Выброси это из головы. — Лоренсо вытащил из-за пояса кнут и ткнул им Франсиско в бок. — Тоже мне, проповедник недоделанный! Нет, серьезно, заткнись. Подумай лучше о чем-нибудь приятном. О женщинах, например. И как приедем в Лиму, держи язык за зубами и не болтай чепухи.

С возвышенности друзья разглядели на горизонте синюю полоску: Тихий океан. И поняли, что вот-вот начнется их главное приключение.

Книга третья

ЛЕВИТ

В Городе Королей

60

Первыми, кого увидели Лоренсо Вальдес и Франсиско Мальдонадо да Сильва, въехав в Лиму с юга, были конные гвардейцы. Их статные скакуны, блестя золочеными заклепками на наборной сбруе, вздымали густые клубы пыли. Ощетинившись алебардами, под развевающимся знаменем, конница продвигалась к площади Пласа-де-Армас. Горожане, однако, не глазели на великолепное зрелище, а спешили поскорее унести ноги: гвардия направлялась к дворцу самого маркиза де Монтесклароса^[47], чтобы сопровождать его высочество на прогулке, и горе тому, кто окажется на ее пути. Двуколки, запряженные мулами, торопливо сворачивали в переулки или в первые попавшиеся ворота. Лоренсо и Франсиско пристроились за всадниками, решив воспользоваться оказией и попасть в центр города, не плутая понапрасну. Гвардейцы свернули на улицу Эспадерос: там дымили кузни и звенели молоты, превращая стальные заготовки в клинки и роскошные эфесы. Готовые изделия красовались на щитах у дверей. Знатные идальго и дворянчики попроще, любовавшиеся оружием, неохотно уступали дорогу. Затем колонна повернула в переулок Петатерос, где повсюду громоздились пирамиды сундуков и сундучков, укладок и шкатулок, а потом и на широкую улицу Меркадерес, застроенную лавками, полными самого разнообразного добра: тканей, специй, красок, вин, башмаков, сафьяновых сапог, украшений, домашней утвари, масла, свечей, упряжи, шляп. Слуги поспешно убирали щиты с образцами товаров, чтобы бравые гвардейцы не зацепили их шпорами. Лоренсо не преминул воспользоваться суматохой и стащил с какого-то прилавка колоду карт.

Наконец всадники выехали на огромную площадь Пласа-де-Армас, где высился дворец вице-короля, снаружи довольно скромный, но внутри поражавший роскошью. Слева, на месте церквушки, построенной основателями Лимы, находился собор, а справа — городской совет. Повсюду: и в Ибатине, и в Сантьяго, и в Кордове, и в Сальте, — власть светская и власть церковная существовали бок о бок, но постоянно соперничали и старались друг друга потеснить.

Площадь буквально ослепила путников своим великолепием. Однако на ней проводились не только корриды и религиозные шествия, но также и аутодафе. «Здесь моего отца вернули в лоно церкви, — подумал Франсиско. — Что-то мне расхотелось в Кальяо».

— Эх, вот бы и меня взяли в гвардейцы! — мечтательно вздохнул Лоренсо, ощупывая в кармане краденые карты.

Сзади послышался грохот: какая-то двуколка въехала одним колесом в сточную канаву, проложенную посреди мостовой, и перевернулась. Следующая карета попыталась объехать ее, но зацепилась колесом за бронзовую подножку и застряла намертво. Улицу тут же запрудили экипажи всех видов и мастей, пассажиры которых сердито выглядывали из окошек и грозили кулаками. Двое офицеров, размахивая саблями, пробирались сквозь толпу. Отовсюду сбегались жадные до зрелищ идальго, разодетые в пух и прах: панталоны до колен, украшенные широкими подвязками, туфли на двойной подошве, чтобы не замочить ног, из петлицы на жилете свисают золотые цепочки с золотыми же зубочистками.

Франсиско отыскал доминиканскую обитель — именно там юноша должен был встретиться с братом Мануэлем Монтесом, к которому его направил комиссар инквизиции Бартоломе Дельгадо.

Чинно и смиренно, как и положено, вошли друзья в монастырскую церковь с сияющим алтарем и резными хорами из кедрового дерева. Франсиско перекрестился и помолился. Потом на цыпочках прокрался к боковой дверце и, стараясь не шуметь, отодвинул засов. Он ожидал увидеть обычную галерею, а очутился в зачарованном царстве: кругом на золотистых плитках сверкали сапфиры и рубины. Юноша ошеломленно заморгал. Посреди внутреннего двора, в окружении голубых, желтых и красных цветов росли пальмы, а по краям тянулась галерея с рядами колонн, украшенных чудесными изразцами, не так давно привезенными из Севильи и уложенными с превеликим тщанием. Благоговейно, боясь разрушить чары, Франсиско шагнул вперед и коснулся прохладной узорной поверхности.

Тут подоспел Лоренсо Вальдес и немедленно принялся ковырять изразцы ногтями, надеясь добыть драгоценные камни, скрытые, как ему казалось, под прозрачной эмалью. Поскольку все попытки оказались тщетными, сын капитана копейщиков разочарованно вздохнул и потащил Франсиско обратно на площадь, где кипела жизнь.