Духовный наставник регулярно наведывался в часовню, но, удостоверившись, что Франсиско увлеченно штудирует лишь тексты Нового Завета, постепенно ослабил бдительность. Подопечный был верен данному слову. Он затвердил на память родословия Христа и по Матфею, и по Луке, а также запомнил множество изречений из проповеди Спасителя. Мог с легкостью назвать события, упомянутые в одном Евангелии и не упомянутые в другом, и перечислить все грозные видения Иоанна Богослова. Из посланий апостола Павла Франсиско больше всего нравилось то, что обращено к римлянам. Его он перечитал несколько раз, но причину своего восторга понял лишь пятнадцать лет спустя. Запретных страниц мальчик не коснулся ни разу, опасаясь, что, если нарушит клятву, в наказание ему никогда не позволят их прочесть. Чем больше он возвращался к знакомым, уже заученным наизусть текстам, тем сильнее жаждал с головой окунуться в чтение Ветхого Завета, но сделать это без дозволения не смел. В чем и признался как-то брату Сантьяго де ла Крусу.

— Пожалуйста, разрешите, — взмолился Франсиско. — Исключительно ради укрепления веры в древние пророчества о Христе!

— Ветхий Завет содержит мертвый закон Моисея, — ответил духовный наставник, пристально глядя на подопечного.

— Да, но также предрекает пришествие Мессии, — не растерялся мальчик.

— Пророчества, которых не признают неверные.

— Потому что не умеют читать.

Сантьяго де ла Крус улыбнулся.

— Они смотрят на это другими глазами.

— Да, глазами неверных.

Монах снова улыбнулся.

— Хорошо, но при одном условии.

— Только скажите!

— Ты будешь делиться со мной любым, даже малейшим сомнением.

— Для меня это честь. — Франсиско зарделся от радости.

— Не честь, а обязанность.

Мальчик поцеловал наставнику руку и помчался в уединенную часовню, вдруг показавшуюся ему необыкновенно прекрасной. Огоньки свечей тихонько покачивались. освещая изображения святых на стонах. Он поцеловал тисненый корешок тяжелого тома, погладил первую страницу и с замиранием начал читать: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безводна и пуста, и тьма над бездною…»

32

Брат Сантьяго де ла Крус вскоре убедился, что чтение Ветхого Завета не подрывает веры Франсиско. Обращаясь за советами к духовному наставнику, мальчик проявлял острый ум, но с пути истинного не сходил, считая непостоянство Моисея, чувственность Самсона, умопомрачение Саула, прегрешения Давида, проступки Соломона и глухоту народа к словам пророков лишь предвозвестием враждебного отношения иудеев к Спасителю. Он с легкостью одолевал самые трудные главы (скучные родословия, нескончаемые предписания из книги Левит и Второзакония) и совершенно не интересовался фрагментами, противоречащими христианским догмам. Зато с радостью отмечал пророчества, которые предсказывали пришествие Иисуса. Незаурядные способности подопечного подтолкнули монаха к смелому шагу: он решил представить Франсиско епископу провинции, приехавшему по делам в их город.

Епископ-францисканец Фернандо Трехо-и-Санабриа страстно увлекался просветительской деятельностью и хотел учредить в Кордове университетскую коллегию под опекой иезуитов, которая могла бы готовить бакалавров, магистров, лиценциатов и даже докторов. Был он креолом^[24], сочувственно относился к индейцам и лелеял совершенно невероятную мечту: основать в тех краях университет^[25].

Во время аудиенции Франсиско не сводил с его преосвященства восторженных глаз. Правда, в воображении мальчик рисовал себе громогласного и грозного великана, а увидел невысокого, хрупкого и даже болезненного человека в выцветшем, изношенном облачении. Всем своим обликом епископ напоминал свечу, которая жарко горит и быстро сгорает. Понимая, очевидно, что земной жизни ему отпущено немного, он лихорадочно торопился провести в Кордове массовую конфирмацию.

В монастырь мальчик вернулся полный горячей решимости как следует подготовиться к торжественной церемонии. С помощью духовного наставника, разумеется.

Сантьяго де ла Крус немедленно взялся за дело и заявил, что ученик днем и ночью должен находиться рядом с учителем, а потому отныне Франсиско будет ночевать в соседней келье. Там как раз хватало места для тростниковой циновки, укладки с сиротскими пожитками, стола и стула. Брат Сантьяго вознамерился найти полезное применение страсти подопечного к чтению и воспитать из него миссионера.

Для начала монах решил рассказать Франсиско о важности знаков и символов. Они уселись у колодца посреди монастырского двора. Неподалеку чернокожий раб опрыскивал цветочный куст.

— Знаки — это материальные предметы или явления, которые на что-то указывают, с чем-то связаны. Например, ветвь оливы символизирует мир. Монашеское облачение — это символ служения. След на земле связан с ногой того, кто его оставил. Знаки воздействуют на наши чувства: осязание, обоняние, зрение, вкус, слух.

Брат Сантьяго придвинулся к ученику и кончиками пальцев коснулся его щеки. Мальчик заметил, что рука наставника слегка дрожит.

— Вот, скажем, осязание, — тихо произнес монах, — Ты чувствуешь, что я к тебе прикасаюсь.

Франсиско ощутил странный озноб и невольно отстранился. Брат Сантьяго растянул губы в улыбке.

— Мало того, — продолжал он вдруг охрипшим голосом, — это прикосновение означает нечто большее, указывает на особую связь между нами.

Доминиканец пристально посмотрел на ученика и вдруг поднялся. Франсиско тоже встал.

— Жди здесь, — проговорил наставник.

Он удалился в свою келью и закрыл за собой дверь. Вскоре оттуда донесся свист хлыста, сопровождаемый приглушенными возгласами. Франсиско со смутным страхом считал удары: четыре, пять, шесть, семь… За что же учитель наказывает себя? Может, за ошибку в определении знаков? Но ведь никакой ошибки не было. И сколько еще ему тут ждать?

Наконец брат Сантьяго вышел из кельи. Он заметно побледнел, но на лице читалось видимое облегчение. Опустился на скамью, а Франсиско велел сесть на землю — то ли хотел видеть лицо ученика, то ли не желал больше сидеть рядом.

— Каждый раз, когда нас посещают дурные помыслы, мы согрешаем, — пояснил он. — Именно это со мной сейчас и произошло.

Франсиско тронули искренность и смирение наставника.

— Перед конфирмацией тебе тоже следовало бы бичеваться, — наставительно произнес доминиканец. Внезапное умиротворение не убавило ему строгости.

Мальчик недоумевал, что за дурные помыслы могут смущать наставника. Брата Сантьяго что-то явно тяготило. Вдруг он опасался, что уделяет чересчур много внимания сыну еретика? Или, что еще хуже, карал себя не за собственные прегрешения, а за недостойные мысли, которые посещали его ученика и которые лишь он провидел.

— Я буду делать все что положено, — пообещал Франсиско. — И поститься буду, и бичеваться.

— Это полезные телесные практики. Правильно. Но не забывай и о духовных. Молитва, затворничество, укрепление в вере.

— Я не забуду.

— Ты должен готовить себя к конфирмации, как апостолы готовились к сошествию Святого Духа. Из страха перед иудеями, убившими Христа и жаждавшими крови его учеников, — эту фразу Сантьяго де ла Крус произнес нарочито громко, — они укрылись в Иерусалиме, молились и постились, ибо восприняли учение Спасителя, но еще не стали его отважными воинами. Однако в день Пятидесятницы, исполнившись Святого Духа, апостолы превратились в необоримую рать. С гордостью объявили о своей приверженности к христианскому учению и отправились проповедовать.

Высокопарный тон наставника заставил Франсиско улыбнуться, хотя в ушах все звучали слова: «Из страха перед иудеями, убившими Христа и жаждавшими крови его учеников». Мальчика так и подмывало повторить рассуждения отца и спросить доминиканца: неужели это он, Мальдонадо да Сильва, распял Господа и теперь точит зубы на всех христиан? Или, может, ученики Христовы не были иудеями? Но пришлось взять себя в руки и молча слушать наставления.