Франсиско напряженно наблюдал за яростным противоборством, чем-то похожим на страстное соитие. Ухватившись за ограду, мальчик вздрагивал всякий раз, когда его друг подлетал в воздух и тут же снова опускался на спину брыкающегося животного, выкрикивая непристойности и крутя ему уши. Весь в пыли и в пене, мул едва держался на ногах, но экзекуция не прекращалась.

В последний момент, когда упрямец уже готов был рухнуть на землю, искусный наездник сдернул тряпку с его глаз и отпустил уши, которые удивительным образом до сих пор не оторвались. Мул шатался, как пьяный. Лоренсо подъехал к управляющему, дабы тот убедился, что дело сделано.

— Да, пообмяли тебя, — проговорил мужчина и потрепал животное по взмокшей холке. Для скотины, не знавшей ласки, это было первое доброе прикосновение.

Наездник торжествующе поднял руки над головой и спешился. Прежде чем взяться за следующую жертву, следовало отдохнуть. Он влез на ограду и уселся рядом с приятелем, тяжело дыша, точно пес после случки. Франсиско восхищался Лоренсо, но подобные экзерсисы его не привлекали. Поджав ноги и обхватив колени, сын капитана рассмеялся:

— Ну а ты что же? Хочешь попробовать или слабо? Ладно, в следующий раз. Вот увидишь, это совсем не трудно.

А работа меж тем продолжалась. Даже не работа, а забава для настоящих мужчин. Индейцев к ней не допускали, считая их слишком медлительными и неуклюжими. Если какому-нибудь индейцу удавалось купить по бросовой цене необъезженного мула — слабого, тощего и хромоногого, — новый хозяин уводил животное к своей лачуге и укрощал по-своему, без крови и битья: просто привязывал где-нибудь подальше от воды и сутки не давал ни есть, ни пить. Потом подходил и хлопал по спине. Если мул продолжал артачиться, его морили голодом и жаждой еще сутки. На вопрос, к чему вся эта канитель, индеец отвечал:

— Пусть отдыхает.

Франсиско не разделял страсти Лоренсо и только дивился бесшабашности друга. Болтать с ним, наблюдать за его действиями было до странности приятно. И потом, у юного сироты имелось собственное увлечение, куда более сомнительное, чем укрощение мулов: чтение. Мальчика огорчало, что монахи, предоставив ему кров и делясь пищей, книг тем не менее не давали. Видимо, местные инквизиторы считали сына еретика недостаточно твердым в вере.

Настойчивыми просьбами Франсиско добился-таки разрешения прочесть хотя бы молитвослов. И вместо того чтобы читать медленно, по нескольку страниц в день, он проглотил книжку за две недели. Печатное слово вновь подарило мальчику давно утраченное блаженство и возможность на время забыть о своем сиротстве. Некоторые фразы вызывали у него улыбку, другие заставляли прослезиться. Прочтя молитвослов от корки до корки, Франсиско попросил что-нибудь еще, но получил отказ. Тогда он стал перечитывать все с самого начала и успел проделать это пять раз, пока брат Сантьяго де ла Крус, чуть более снисходительный, чем остальные и, видимо, довольный хорошим почином, не выдал ему житие святого Доминика, покровителя монастыря. Доминик де Гусман родился в Испании («Как и мои предки», — подумал мальчик), а орден доминиканцев с самого начала избрал себе целью борьбу с мерзкой ересью альбигойцев и потому вскоре стал карающим мечом инквизиции. Великий подвижник объехал множество стран, побывал даже в далекой Дании и снискал славу искусного проповедника, ибо слова его никогда не расходились с делами. Бродя по свету босиком и в рваном облачении, питаясь подаянием, он находил путь к сердцам верующих когда убеждением, а когда и обличением. Скончался святой Доминик в возрасте пятидесяти одного года, сломленный тяготами служения.

Придя в восторг от прочитанного, Франсиско поделился своими соображениями с братом Сантьяго, но тот не торопился хвалить мальчика: в конце концов, воспитание — та же объездка, только чуть помягче.

— Прочти еще раз, — сказал монах.

Франсиско благоговейно погладил обложку книги и вновь погрузился в изучение этой достойной подражания жизни. Каждое путешествие и каждая проповедь святого Доминика были подчинены одной цели: наставлению в вере. Проповедник обращался не только к людям своего времени, но и к потомкам. В том числе и к нему, Франсиско Мальдонадо да Сильве, призывая задуматься, всей душой обратиться к Господу нашему Иисусу Христу и не сворачивать с прямого пути.

Вскоре духовный наставник счел возможным дать мальчику еще одну книгу: «Жизнь святого Августина». Легендарный богослов родился в Африке в 354 году, когда христианство только прокладывало себе путь. Матерью его была не кто иная, как святая Моника, отец же поклонялся языческим богам. «Ага, — отметил про себя Франсиско, — значит, великого отца церкви тоже можно считать новым христианином». В молодости он не чурался греха: «Когда-то в юности горело сердце мое насытиться адом, не убоялась душа моя густо зарасти бурьяном темной любви»^[23], — каялся блаженный Августин в своей «Исповеди». Но после долгих лет метаний и усердного чтения он обратился в христианскую веру. Будучи епископом Гиппона, этот непревзойденный знаток философии поражал всех не только своей неслыханной добродетельностью, но и бесчисленными критическими трудами и трактатами по философии, праву и истории. В посланиях он взывал к царям, понтификам и епископам, блестяще опровергая все постулаты ереси. И в конце концов создал настоящую жемчужину — «Исповедь». Эту книгу Франсиско жаждал прочесть целиком — отрывков, процитированных в жизнеописании, было явно недостаточно. Мальчик загорелся желанием пойти по стопам блаженного Августина и тоже сочинять послания и трактаты.

Духовный наставник проникся к нему доверием и больше не ставил условий, считая, что «успешно выдрессировал» своего подопечного. «Совсем как того мула», — подумал Франсиско.

На следующий день брат Сантьяго с заговорщическим видом вручил ему очередной том: жизнеописание и краткое изложение трудов Фомы Аквинского, которого считал светилом теологии. Юный книгочей пришел в восторг, не находя слов, чтобы выразить свою благодарность. Сантьяго де ла Крус действовал вдумчиво, умело направляя ученика. Но когда тот вернул прочитанную книгу, а заодно процитировал несколько сентенций Аквината, монах только руками развел:

— Мне больше нечего тебе предложить.

— Как это нечего?

— У меня больше не осталось книг.

У Франсиско имелась одна просьба, но он робел, опасаясь, что духовный наставник может неверно ее истолковать. Вот уже несколько месяцев мальчик только и думал о том, как бы подобраться к тому заветному фолианту, что хранился в монастырской часовне, хотя, возможно, и не заслужил подобной милости. Нет уж, лучше помалкивать, решил он. И тут же, не узнавая своего голоса, прошептал:

— А там, в часовне?

— Что там такое?

— В часовне… — Франсиско взмок от волнения.

— Да говори же!

— Там есть Библия.

— Есть, ну и что?

— Я хотел бы ее почитать. Мне бы…

— Нет, мал еще! Брат Сантьяго недоверчиво покосился на просителя.

— Я понемножку! Только те фрагменты, которые вы укажете, больше ничего! — взмолился мальчик. И, устыдившись собственной дерзости, добавил:

— Честное слово.

— Но ни в Песнь песней, ни в Книгу Руфи, ни в главу о Содоме и Гоморре даже заглядывать не смей!

— Обещаю читать только то, что вы разрешите!

— Хорошо. Начни с Нового Завета, так будет проще.

— Весь прочесть? Целиком?

— Да. Но из Ветхого чтоб ни слова, понял?

И вот долгожданный миг настал. Мальчик завладел огромным томом, лежавшим в часовне. Открыл тяжелый переплет и стал благоговейно переворачивать страницы, богато изукрашенные тонкими заставками. Он словно вступил в давно знакомый сад. Погрузился в чтение, смакуя каждую строку Евангелий, Деяний Апостолов, Посланий и Откровения Иоанна Богослова. За словами распахнулся пейзаж, там звенели ручьи и круглились холмы. Жажду знания питала неукротимая жажда веры.

В молитвах Франсиско обращался к Спасителю, к Пречистой Деве Марии и к святым, чьи жизни его восхищали, — к Доминику, Августину и Фоме, прося их вразумить его и по милости своей растворить без остатка те крупицы яда, которые, как намекали инквизиторы, отец мог заронить в душу сына.