— Но святой отец…

Франсиско Солано смущенно развел руками:

— Время от времени я позволяю себе роскошь поспать без всяких удобств.

Брату Андресу пришлось откланяться.

Каталина убрала со стола, а Альдонса отправилась за корзиной и принесла целых три, на выбор. Однако францисканец попросил хозяйку покуда оставить их и зажечь новые свечи: ему хочется побеседовать с ней и с детьми. Все боязливо уселись в кружок: несмотря на спокойное дружелюбие Франсиско Солано, никто не забывал, что он — высокое духовное лицо. Неожиданную симпатию святого отца к ним, проклятым и отверженным, можно было объяснить разве что его склонностью к парадоксам.

В темноте запели лягушки, светлячки затеплили свои фонарики. Идиллическую обстановку нарушал лишь надсадный, рвущий душу кашель Альдонсы.

Монах рассказал, как познакомился с отцом семейства в Ла-Риохе, и уважительно называл его по имени: «Лиценциат Диего Нуньес да Сильва». Упомянул и о громком процессе над Антонио Трельесом, которого сначала обвинили в том, что пользовал больных, не имея разрешения, а потом и в иудействе (так окончательно и не доказанном). Лиценциат втридорога заплатил за его столовое серебро, чтобы помочь разоренной семье. «Это говорит о том, — заметил Франсиско Солано, что у дона Диего благородное сердце».

Слова францисканца вызвали у Альдонсы очередной приступ кашля. Она захлебывалась слезами и мокротой, не веря своим ушам: какое великое утешение! Исабель и Фелипа подсели к матери и принялись заботливо утирать ей лицо. А Франсиско почувствовал себя глубоко несчастным: его отца, его замечательного отца отняли у них, пытают сейчас там, в Лиме, а может статься, уже вздернули на виселице.

Франсиско Солано положил свою широкую ладонь на голову женщине. Прошептал молитву и сказал, что не следует терять надежду. И пусть не чувствует себя виноватой в том, что сочеталась браком с новым христианином.

— Все мы, и старые, и новые, дети Господа. И как удручает желание разделить нас. Сами подумайте: ведь апостолы тоже были новыми христианами. А к кому обращаются они в своих посланиях? Тоже к новым христианам! И кто такой святой Павел, как не новообращенный?

Монах поудобнее устроился на стуле и, вертя в руках концы веревочного пояса, повел речь об опасностях разделения паствы:

— Раньше наш мир населяли христиане, мавры и иудеи. Но теперь, после поголовного крещения, все стали просто христианами. Кто-то из них лучше, кто-то хуже, но только потому, что одни живут праведно, а другие грешат. Не следует, — спокойно продолжал монах, — мешать принявшим веру во Христа чувствовать себя равными с теми, кто в ней родился, и превращать благодать обращения в муку. Когда индейцы крестятся, кем они становятся? Новыми христианами, конечно же!

— Выходит, индейцы такие же новые христиане, как наш папа? — спросила изумленная Исабель.

— Разумеется, а как же иначе?

Монах взмахнул руками в широченных рукавах. Франсиско вдруг представилось, что сейчас оттуда посыплются рыбы, наловленные падре в реке. А Франсиско Солано стал рассказывать им о новых христианах, с которых не зазорно брать пример и старым, — таких как Хуан де Авила, Луис де Леон, Хуан де ла Крус и Пабло Сантамария. А ведь все они ведут свой род от иудейских раввинов.

— Моим викарием в Ла-Риохе был новый христианин. Он усердно мне помогал, но так же усердно и грешил. Что ни день, то какой-нибудь проступок. Уж я и уговаривал, и увещевал, и грозил — все впустую. Видно, Господь послал мне такого викария, дабы показать, что не такой уж я искусный наставник в вере, как многие полагают.

— Брат Бартоломе Дельгадо вас бы точно арестовал! — выпалил Франсиско.

— Почему? — удивился монах.

— Да потому, что вы защищаете новых христиан, а тех, кто их преследует, ругаете.

— Только новых христиан, но не еретиков! — повысил голос францисканец, внезапно приняв воинственный вид. Повисла неловкая пауза.

— Нет, не еретиков, — повторил Франсиско Солано обычным тоном.

— А разве наш папа — еретик? — с сомнением спросила Фелина.

— Не знаю. Об этом судить не мне, а трибуналу инквизиции.

— Но вы сказали, что у папы благородное сердце.

— Да, не отрицаю. Однако ересь — совсем другое дело. Это покушение на Господа и сговор с лукавым. Ересь ужасна.

— Вы говорили, что нам нечего стыдиться, — робко вступила в разговор Исабель.

— Говорил и готов повторить. Не стыдитесь и будьте сильными, чтобы уберечься от искушения. Если лиценциат Диего Нуньес да Сильва согрешил, мы об этом узнаем. А если он не совершил ничего ужасного и искренне раскаивается, его вернут в лоно церкви.

— Что-что сделают?

— Помилуют, назначив соответствующее наказание.

— Так значит, и мы, и наша мама можем смело выходить на улицу?

— Да хоть сейчас.

— Нет, — возразил Франсиско, — не можем. Нам говорят всякие гадости.

— Сынок, помолчи! — всполошилась Альдонса и тут же прижала руку к губам, стараясь сдержать новый приступ кашля.

— Ни она, ни сестры не могут спокойно и шагу ступить, — не унимался Франсиско. — В церковь ходить и то сущее мучение.

— Вздор! Быть того не может! — воскликнул монах.

— Еще как может! — заявил мальчик. — Что в прошлый раз произошло?

— Нас закидали очистками, — ответила Фелипа.

♦ ♦ ♦

Влажная утренняя прохлада ласково касается лица. У стен монастыря стоят солдаты, держа под уздцы мулов. Руки стражников подхватывают Франсиско и сажают в седло. До пленника долетают слова: «сержант», «со всеми вещами», «Сантьяго».

Так значит, его везут в Сантьяго-де-Чили? Офицер выкликает: «Франсиско Мальдонадо да Сильва!» «Сильва!» — вторит эхо.

«Сильва, — произносит про себя Франсиско. — Наследник Хасдая и Самуэля а-Нагида».

28

Утром во дворе поднялся переполох. Когда накануне Франсиско Солано сказал, что разделит свой завтрак с птицами небесными, он не шутил. Монах принялся крошить лепешку, и к его ногам отовсюду слетелись голодные пичуги. Но тут подоспела Каталина, которая давно наловчилась ловить пташек, чтобы разнообразить скудный семейный рацион. Обрадовавшись подобному изобилию дичи, она набросила на стайку, копошившуюся на земле, пеньковую сеть, приведя францисканца в ужас. Негритянка-то думала, что гость нарочно подманивает птиц, и поспешила ему на помощь. Франсиско Солано принялся отталкивать ее, но бедняжка объяснила гнев святого отца своей нерасторопностью и с удвоенным рвением продолжила охоту на пернатых едоков. Монах возопил, прогоняя служанку, а та кричала в ответ, что пусть, мол, не сердится, она и так старается изо всех сил.

Лепешек больше не осталось, и Исабель подала гостю фрукты. Он съел несколько золотистых смокв и заторопился в монастырь, к мессе. Но перед уходом сообщил, что на днях отбывает в Парагвай, а завтра непременно зайдет за Альдонсой и детьми, чтобы вместе отправиться в церковь.

— Зайдете за нами?

— Да, — кивнул Франсиско Солано. — Я провожу вас. И покажу дурным христианам, как положено держать себя с теми, кто оказался в беде.

Альдонса снова зашлась кашлем.

Вечером к ним наведался брат Исидро, прослышавший о визите францисканца. «В городе только об этом и судачат», — несколько преувеличил он.

Франсиско вихрем налетел на монаха:

— А святому отцу не нравится, что нас называют новыми христианами!

— Твою маму так никто и не называет.

— А папу вот называют! И меня, и сестер, — запальчиво ответил мальчик. — Он объяснил, что когда говорят «новые христиане», то имеют в виду иудеев.

— Может быть. — Брат Исидро вытаращил глаза и завертел головой, надеясь найти какого-нибудь другого собеседника, а с ним и путь к отступлению.

— А кто такие иудеи? — не унимался мальчик.

Брат Исидро испуганно отпрянул в сторону. Взъерошил свои реденькие седые волосы и провел большим пальцем по краю тонзуры.