Тем временем в пыточной камере нотариус Хуан Бенавидес смотрит на недвижное тело Менсии де Луна и составляет протокол, который, наряду с другими документами, сохранит для потомков славные деяния святой инквизиции. Судьи действовали согласно правилам: обвиняемая отказалась выдать имена сообщников-иудеев, так что трибуналу пришлось приступить к исполнению сурового долга, предварительно предупредив, что если в ходе дознания подследственная умрет, лишится конечностей или истечет кровью, то виновата будет она сама, а не инквизиторы. От Менсии надеялись получить самые подробные показания, и потому под мрачными сводами собрались все, кроме Андреса Хуана Гайтана, не выносившего вида женского тела.
В девять утра несчастной велели назвать имена, но она молчала. Ее раздели догола и повторили приказ. Менсия ответила, что против веры не грешила. Восемь мужчин, четверо из которых были священниками, смотрели на хрупкую, беззащитную, но такую упрямую женщину, тщетно пытавшуюся прикрыть срамные части и даже в наготе своей похожую на Пречистую деву — увы, с поганой кровью в жилах. Ее привязали к дыбе, веревку укрепили на рычаге и приготовились начать истязание. Бедняжка забилась, как ягненок под ножом мясника, и крикнула, что если заговорит под пыткой, то все сказанное будет неправдой. Палач повернул рычаг, послышался хруст костей, и мышцы под нежно-розовой кожей, освещенной факелами, стали рваться. Нотариус, поеживаясь, старательно заносил все увиденное и услышанное в протокол: «Она повторяла: я иудейка, я иудейка!»
Маньоска велел палачу прервать процедуру, а сам спросил: «Почему иудейка? Кто вас научил?» Менсия ответила: «Мать и сестра». Маньоска задал следующий вопрос: «Как их зовут?» Но женщина закричала: «Господи Иисусе, я умираю! Смотрите, сколько крови выходит!» Вены ее полопались, вокруг суставов расплылись огромные синяки, из разрывов потекли алые струйки. Кастро дель Кастильо потребовал: «Назови имена! Не то повернем еще раз». С нежных губ непременно должны были сорваться признания. Но лицо женщины перекосилось, она не отвечала и, казалось, ничего не слышала. Палач приналег на рычаг, нотариус продолжал записывать: «Подследственная стонала „ай, ай!“, а потом замолчала и около десяти часов утра потеряла сознание. Ей плеснули в лицо водой, но она не очнулась, и тогда господа инквизиторы велели пытку прервать и возобновить, когда они прикажут. Означенные господа вышли из камеры, а я, нижеподписавшийся нотариус, остался возле подследственной, и со мной тюремный смотритель, палач и помощник-негр».
Далее в протоколе сказано, что Менсию де Луна отвязали и бросили на койку возле дыбы, чтобы продолжить, когда будет возможность. Однако женщина по-прежнему не двигалась, и судьи приказали нотариусу никуда не уходить, а как только очнется, известить их. Пробило одиннадцать, «но она так и лежала, пульса не прощупывалось, глаза потускнели, губы посинели, лицо и ноги стали холодными».
Нотариус присовокупил некоторые подробности: «Хотя я трижды прикладывал ко рту подследственной зеркало, оно не мутнело, из чего следовало одно: вышеозначенная особа умерла своей смертью, чему я свидетель. Тело ее окоченело, сердце не билось. Все это произошло у меня на глазах. Подпись: Хуан Бенавидес, нотариус».
Рассыпается по стенам неумолчный стук, тюремная почта передает имя жертвы. Франсиско, а с ним и все заключенные молятся о душе усопшей.
135
Каждого нового узника пытками и угрозами заставляют давать показания, и каждый португалец — да и любой человек, когда-либо живший в Португалии, — считается потенциальным преступником. Волна арестов захлестывает вице-королевство. Священный трибунал решает увеличить количество тюрем и, окрыленный успехом, шлет королю письма с жалобами на ненавистное соглашение 1610 года. «У нас связаны руки, — сетуют инквизиторы. — Мы не можем удерживать тех, кто хочет покинуть эти земли, и не имеем права в обязательном порядке требовать с них разрешение на выезд. Однако времена таковы, что инквизиция вынуждена идти на крайние меры и не выпускать людей, у которых данное разрешение отсутствует». Ничтоже сумняшеся они настаивают: «Ваше величество, велите министрам это соглашение пересмотреть, а то и вовсе переписать». Инквизиторы горды собой: «Иудеи расплодились сверх всякой меры, их необходимо переловить. Мы трудимся не зная устали. В тюрьмах яблоку негде упасть». Желание избежать преследований воспринимается как лицемерие: «Вероотступники прикидываются добрыми христианами. Кого ни схватишь, все обвешаны четками, ладанками, образками, подвязаны поясом блаженного Августина, шнурком святого Франциска, на многих надеты власяницы, а в руках плетки. Негодники знают назубок катехизис и молятся по четкам, а как раскусишь такого и спросишь, зачем иудею молитвы, он отвечает, мол, чтобы прикрыться ими, если попадешь в беду, вот как сейчас». Инквизиторы неоднократно упоминают в посланиях нового вице-короля, который, в отличие от своих злонравных предшественников, «охотно идет навстречу во всем, что ни попроси. Так не угодно ли Вашему Величеству передать Его Высочеству нашу благодарность, особенно за то, что приказал пехотинцам и кавалеристам нести по ночам дозор вокруг кварталов инквизиции»[97].
Среди тех, кого схватили во время первой облавы, была одна важная персона, пользовавшаяся в Городе Королей огромным уважением. Инквизиторы нанесли удар днем, в половине первого, когда на улицах царило обычное столпотворение. Офицеры расставили свои экипажи на всех углах, за какой-то час завершили операцию и потом рассказывали, что горожане онемели от изумления. Теперь глава еврейской общины Лимы дон Мануэль Баутиста Перес сидит прикованный к стене каменного мешка.
Франсиско слышал о нем еще в университете. И священнослужители, и миряне восхищались этим образованным и щедрым человеком, неустанно благодарили за пожертвования, а университет Сан-Маркос однажды даже устроил в его честь торжество, на котором присутствовали и преподаватели, и студенты. Мануэль Баутиста Перес много сделал для Лимы, снискав тем самым благорасположение вице-короля и городского совета, славился порядочностью и всегда вел себя как ревностный католик: исправно ходил к мессе, помогал устраивать праздник Тела Христова, причащался и исповедовался.
Тем не менее трибунал собрал показания тридцати сообщников, данные, разумеется, под пыткой, и обвиняемый во всем сознался. Да, он втайне иудействовал и возглавлял «преступную общину», члены которой считали его «оракулом еврейского народа» и называли кто старым капитаном, кто раввином. Мануэль Баутиста Перес проводил богослужения на верхнем этаже своего дома и обучал людей мертвому закону Моисея, но для прикрытия всегда держал на видном месте сочинения Отцов Церкви. Его хорошо знали, любили и уважали все единоверцы, в том числе и покойная Менсия де Луна.
Тюремная почта передает из камеры в камеру имя старого капитана. То, что он попал в когти инквизиции, — страшный удар, крушение всех надежд.
Франсиско срочно зовет охранников и сообщает, что решил прервать голодовку, а потому нуждается в пище. Иезуит Андрес Эрнандес и францисканец Алонсо Брисеньо радуются, считая это своей заслугой, и спешат доложить судьям, что неподдающийся наконец-то встал на путь исправления. Но инквизиторы по горло сыты выкрутасами Мальдонадо да Сильвы. До него ли сейчас, когда в сети угодила такая крупная дичь!
Раввина ведут в пыточную камеру, надеясь сломить волю старика. Пленный ступает так величаво, что тюремный смотритель не отваживается дергать за цепь. Палач, встретив горделивый взгляд Мануэля Баутисты Переса, опускает глаза и делает вид, будто рассматривает кандалы на его руках и ногах. Не дав жертве опомниться, ее волокут на дыбу и рвут суставы, но истязаемый теряет сознание, и пытку прекращают: губить столь ценный экземпляр нельзя ни в коем случае. Старого капитана относят в камеру и препоручают заботам врача.
Через несколько дней Франсиско узнает, что с раввином стряслась беда, но какая именно, тюремная почта не сообщает. А случилось вот что: Мануэль Баутиста Перес каким-то чудом ухитрился спрятать в чулке нож и, едва оправившись, попытался совершить самоубийство — нанес себе шесть ударов в живот и два в пах.
