Из той еды, что ему приносят, узник оставляет только муку и воду. Делает из них вязкую массу, которой склеивает листы, нарезанные из бумажных кульков. Скоро он начнет писать, а вот есть перестанет и одержит небольшую, но все же победу. Грозные инквизиторы поймут, что не всесильны. Обреченный расстанется с жизнью по собственной воле, но не даст им себя уничтожить.

Знала ли история примеры таких суровых постов? Едва ли. Франсиско облегчит Господу задачу, поможет отделить свою душу от бренной плоти раньше, чем палачи разожгут костер. Не доставит им удовольствия ни мнимым раскаянием, вырванным силой, ни предсмертными воплями. Обхитрит мучителей. Сердце бешено стучит: только бы успеть! Дата аутодафе неизвестна, так что нельзя давать себе никаких послаблений. В первое время его еще донимают неприятные ощущения, знакомые по прежнему опыту абсолютного воздержания от пищи: головокружения, спазмы, колотье в желудке. Но потом голод исчезает, стихает бурчание в животе, прекращаются боли. Наступает восхитительное ощущение легкости, почти невесомости.

Целыми днями Франсиско не выпускает из рук ножичек, сделанный из гвоздя, и перо, вырезанное из куриной косточки. Он то клеит маленькие книжицы, то пишет. А закончив работу, все тщательно прячет.

Узник, и без того истощенный, тает на глазах. Все труднее вставать, работать приходится все меньше: мысли путаются. Мягкой лапой придавливает слабость. Плоть быстро сдает, но дух по-прежнему бодр. Каждый день — это шаг к победе. Когда палачи явятся, чтобы зачитать приговор, напялить на жертву позорный санбенито и поволочь на огненный жертвенник, они найдут в камере лишь хладный труп.

Смотритель спохватывается довольно поздно и тут же бежит к судьям каяться. Он в ужасе, и это понятно: подобные оплошности чреваты примерными наказаниями. «Заключенный всегда брал все, что ему приносили, и просьбами не докучал, вот мы и успокоились! — оправдывается тюремщик. — Мог ли я разгадать его коварный план? Пост — удел праведников, но чтобы какой-то иудей… Вхожу в камеру и вижу: лежит на тюфяке скелет, обтянутый кожей. И не шевелится. Я давай звать, давай кричать — он не слышит. Приложил руку к его груди, а она тихонько поднимается. Слава Богу, дышит! Думаю, надо перевернуть. Так у Мальдонадо у этого вся спина в язвах».

Судьи мрачно выслушивают сбивчивую речь и спрашивают, сколько примерно могла длиться голодовка. Смотритель морщит лоб, загибает пальцы, считает, сбивается, пересчитывает и наконец неуверенно отвечает:

— Дней эдак восемьдесят…^[96]

— Быть того не может! Вон отсюда!

134

Франсиско пребывает в полузабытьи и лишь слабо качает головой в ответ на просьбы съесть хоть что-нибудь. Цель близка, он уверен в победе. Чего только ни приносят упрямцу: и фрукты, и пирожные, и тушеное мясо, и горячий шоколад. Врач велел осторожно переворачивать его на бок и на живот, чтобы зарубцевались пролежни. Иезуита Андреса Эрнандеса и францисканца Алонсо Брисеньо срочно вызвали в надежде, что они убедят узника прервать пост, который спутал инквизиторам все карты.

Но тут случается событие, повлиявшее и на жизнь Франсиско, и на историю инквизиции Лимы. Истощение притупило слух заключенного, однако он еще в состоянии разобрать тайные послания тюремной почты: «великий заговор», «хватают всех подряд», «их обнаружили». За дверью топают сапоги, звенят цепи, раздаются сдавленные рыдания. А за стенами громоздятся кучи кирпичей: там строят дополнительные камеры, роют новые ямы. Один-единственный донос помог выявить тайную иудейскую общину, и у инквизиторов загорелись глаза. Им изрядно наскучили вялые судебные процессы над горсткой бедолаг, и тут надо же: в сети попались люди именитые и, что самое главное, состоятельные.

Гайтан сжигает очередное прошение об отставке. Неожиданная удача взбодрила его. Теперь, когда в руки плывет такая пожива, лучше остаться в Лиме. Работы невпроворот: в тюрьму нескончаемой вереницей потянулись новые арестанты. Аутодафе, торжественное оглашение приговоров, вынесенных монахам-греховодникам, глупым ворожеям, паре-тройке примиренных с церковью вероотступников и тому злостному иудею, откладывается на неопределенное время, чтобы превратиться в грандиозное зрелище, которое потрясет мир.

Так что же все-таки произошло? А вот что: молодой человек по имени Антонио Кордеро, приказчик некоего богатого торговца, прибывший в Город Королей из Севильи, начал похваляться, что по субботам и воскресеньям больше не торгует, а свинины в рот не берет. Эти речи донесли до ушей какого-то фамильяра, и трибунал, почуяв добычу, решил изменить своим обычаям: не привлекая лишнего внимания, велел похитить болтуна, но собственность его описывать пока не стал, чтобы не спугнуть остальных. В камере пыток фанфарон, разумеется, струсил и навлек страшную беду на собратьев, выдав и хозяина, и двоих его друзей. Их немедленно поглотила тюрьма, но другие члены общины не заподозрили неладного, поскольку за исчезновением людей не последовало процедуры конфискации имущества. А 11 августа 1635 года учинили облаву, десятки несчастных поволокли в темницу, многие уважаемые семьи погрузились в траур, волна преследований прокатилась по всему вице-королевству.

Инквизиторы в служебном раже шлют в Испанию письмо за письмом, не скупясь на преувеличения: «Оказывается, иудеев у нас не меньше, чем негров или индейцев». И далее в том же духе: «Тюрьма забита до отказа», «Люди не верят друг другу и только разводят руками, теряя друзей и знакомых, которых они так уважали», «В камерах не хватает места, пришлось нанять здания, прилегающие к нашему дворцу». Инквизиция ликует: «Это небывалый подвиг, совершенный во имя короны и церкви». К тому же евреи опасны, «этот проклятый народ расплодился вовсю и, подобно сорной траве, скоро задушит истинную веру», «дьявольская секта ведет к безбожию». Да, и вот еще: «Нашим комиссарам дано распоряжение, в кратчайшие сроки и соблюдая строжайшую тайну, выявить всех португальцев, проживающих на подведомственных территориях. Некоторые уже взялись за дело».

Среди арестованных три женщины. Судьи уверены, что эти слабые создания сообщат им немало полезного. Но прежде чем начинать расследование, надо изловить как можно больше преступников: одни успели попрятаться в горах и в непроходимой сельве, другие пытаются тайно проникнуть на корабли, отплывающие из Кальяо.

Тюремная почта передает женское имя: «Менсия де Луна». «Менсия де Луна-молодая-еврейка-пытали», — разносится из камеры в камеру горестная весть. Теперь все знают, что пленница не вернулась с допроса. Франсиско напрягает слух, считает удары, пытается разобрать слова, стряхнуть сонную одурь. Здесь, совсем рядом, растерзали юную женщину. Он машинально протягивает руку к кружке, делает глоток молока. Потом съедает оливку. Сквозь туман полузабытья пробивается мысль: число жертв множится, им нужна поддержка. Как быть? Узник выплевывает на ладонь оливковую косточку и изумленно на нее смотрит. Он сам не заметил, как прервал голодовку, изменил решение, казавшееся бесповоротным! Почему? Франсиско трет виски и широко открывает глаза, точно надеясь прочесть ответ на неровной стене. Должно же быть какое-то объяснение… Испугался близкой кончины? Нет, конечно. Поддался на уговоры Эрнандеса и Брисеньо? Тоже нет. Все дело в несчастье, которое обрушилось на его единоверцев. Не надо стремиться к смерти, она и так скоро восторжествует повсюду. Надо сражаться за жизнь, не сдаваться, сопротивляться до последнего.

Франсиско крошит хлеб, медленно жует. Во рту все болит. Но ему необходимо окрепнуть, чтобы осуществить задуманное. Скорее всего, трибунал отложит аутодафе до тех пор, пока не закончится следствие по делу каждого из арестованных. Пора начинать действовать.

До чего же приятно чувствовать, как возвращаются силы! Однако новая ситуация требует и новой стратегии. Следует продумать каждый шаг, предварительно выяснив, что же все-таки стряслось и чего следует ожидать. Голодовкой Франсиско почти вогнал себя в могилу, но, раз братья оказались в беде, придется воскресать. Получится ли? Пока ему трудно даже руку поднять, да и слух притупился. Стены рокочут: «Молодая-еврейка-пытали». Нескоро он узнает, в чем дело…