Она ходит так медленно, что можно не бежать. Я соображаю, что надо молчать — надо закрыть дверь. Я закрываю, щёлкаю задвижкой. Смотрю ниже: дырка. Видимо, прошлый замок когда-то вырвали. Я наклоняюсь.

Мы встречаемся взглядами — обе одноглазые, лупимся в эту дыру друг на друга. Она ревёт:

— Су-ука-а.

Я прижимаю к дыре ладонь. Я знаю, она видит теперь — темнота. И тихонько отползает от комнаты.

Я встаю и тащу стул, примериваю его к двери. Как раз. Спинка закрывает дыру.

Я сажусь и разглядываю по-настоящему детскую комнату. Часы пищат — время ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль. Один.

Я знаю, чему буду учиться весь месяц: смирению.

Ночь прошла бессонная, понятно, почему — я проспала невыносимо много часов днём. Она писала мне ночью (большая редкость — получить сообщение от неё), но что-то неопределённое, вроде: «Ну, как там?», — и я не стала отвечать, не задумавшись даже, почему сама она не спит в пятом часу утра по местному времени. Я стала искать по комнате фантики от «Твикс», но так ничего и не нашла и не знала, откуда в моём сне взялся этот образ — Егор вообще не любитель сладкого.

Ещё пару десятков минут я потратила на долгие раздумья о наших отцах. Где они все были? Есть? Егор говорил, что даже не помнил своего папы — такая ему досталась судьба. Я спрашивала, если он объявится, пойдёт ли Егор к нему жить, но он мотал головой.

Я видела его однажды. Он пришёл к нам под подъезд, мужчина в приталенном костюме — большой, но очень запуганный, как наглый котёнок. Он сам остановил меня, не зная, как удачно попал в цель.

— Здравствуйте, простите, вы из какой квартиры?

Я не сказала номер, только этаж — это можно назвать осмотрительностью.

— Мне сказали, что в квартире сто десять живёт некий… Егор.

Тогда слово «некий» показалось комичным и даже не резануло слух — еще не было понятно, как несправедливо оно в отношении нашего, моего Егора.

— А зачем он вам?

— Я, понимаете, его отец. Меня нашла опека, когда я вернулся в Россию, понимаете, я не то чтобы здесь постоянно живу. Понимаете, мне вроде как надо его увидеть, но я не то чтобы… знаю, как, понимаете, к нему попасть и вообще.

Весь он — с его бесконечным «понимаете» и заглядываниями в глаза, как бы в поисках согласия и этого самого понимания, — резко мне не понравился. Я ещё не успела понять, что происходит, когда к подъезду подошла мама со своим типичным осуждающе-отрешенным взглядом.

— Понимаете, я вот из Молдовы только, ну, в общем…

— Здрасьте. Нам ничего не надо. Газ уже смотрели. Что еще?

— Привет, мам.

— Привет. Так что вам надо?

— Мам.

Я отвернулась к ней и почти одними губами прошептала.

— Это отец Егора.

Даже у мамы глаза стали широкие — такого не бывает обычно. Произнеся это, я и сама как будто поняла наконец, что вообще происходит.

— Ну, явился. Заходите.

Мужчина был явно больше шокирован, чем мы с мамой вместе. Они с мамой назвались друг другу.

Когда мы дошагали до нашего пятого этажа, всякая неловкость и нервозность, казалось, в маме пропала — и вся передалась этому мужику.

Егор был дома, он столкнулся с отцом в дверях ванной комнаты, посмеялся, глянул на маму — и я потащила его курить. Мама обернулась и тогда, наверное, я впервые в жизни смогла различить благодарность в её взгляде.

Мы вышли очень быстро и у меня лицо горело, поэтому я знала, что уже вся красная. Егор только шутил:

— Ого, у кого-то будет новый папа? Твоя мама женщина видная, давно пора было кого-то привести.

И тогда я решила ему ничего не говорить.

— Да ты не красней. Ну, подумаешь. Максимум переспят. А потом он поселится у нас и будет ходить в одних трусах по дому. Красота!

Егор продолжал шутить и мне стало спокойно. И всё как будто прошло — разом разрешилось. Когда мы через час вернулись домой, мама как раз выходила из кухни с очень злым лицом, и нарочито дружелюбно прощалась с мужчиной, чьего имени я так и не запомнила — я знала, было незачем.

Он сам выглядел каким-то воодушевленным и голова у него дёргалась, как у игрушки-собачки в машине. Он долго обувался, радостный, не умея ногой разом попасть в узкую туфлю. Я до сих пор помню, как он длинной рукой пожал руку Егора, который насмешливо улыбался, глядя на все его несуразные движения — и ушёл. И тогда мне показалось, что Егор — совсем-совсем маленький, и мне стало жалко Егора. Я подошла и обняла его, не стесняясь мамы, и он чуть смутился, но потом сделал глубокий вдох и украдкой погладил меня по волосам, шепнул: «ну и чего устроила?», — и отошёл, всё ещё улыбаясь.

Наверное, тогда я и поняла, что люблю его по-настоящему. Он стал мне как брат и как отец и как сын — только больше, лучше. Он был здесь.

Я знаю: он всё ещё есть. Например, в этой комнате. Как ты сюда забрался? Всё из-за меня, правда? Не лучшее место, но спокойнее, когда знаю, что не одна. Здесь нет чувства стерильности, атмосферы больничной палаты — я знаю, ты этого не любил. Я тоже ненавижу.

Рассветать начинают в районе второго-третьего часа. Сначала на окне несмело, рядом с циферками, появляются очерченные неловким светом стебли и листья растений — они завяли и почти лежат, обессиленные, на подоконнике. Потом солнце как бы наступает всё глубже в комнату: призывая показаться ковёр, какой у всех в квартире когда-то лежал, и стёртые розовые тапочки, которые я не замечала, и столешницу покрывает трещинами, царапками, как будто по коже от кошки, и наконец добирается до меня, сидящей на стуле, всё ещё не в силах закрыть глаза или сесть прямо, в страхе отодвинуть стул, заскрипеть, зашуметь, разбудить.

В конце концов, я ведь могу захотеть в туалет.

Я уже — хочу. И решаюсь выйти только потому, что не знаю, к какому часу она встаёт. Лучше теперь, чем никогда или опасно близко ко времени её пробуждения.

Я поднимаю стул, чтобы не скрипеть им об пол, но случайно задеваю дверную ручку — она чуть хрустит, но не больше. Ставлю тихо-тихо стул на ковёр. По миллиметру двигаю брусок щеколды.

И выхожу. Обдаёт сквозняком — на кухне открыта балконная дверь. Пусть. Слышится храп из дальней комнаты. Слава богу, ближе туалет. Если бы я знала, что ползти тише — я бы ползла. Но увы. Я просто иду и скриплю домом.

Не знаю, от кого научилась быть тихой. Мне одинаково страшно шуметь здесь и в любой другой квартире. Даже когда я одна, я вздрагиваю, ночью смывая воду в унитазе.

Кажется, это никого так не волнует, кроме меня.

Она храпит и храпит, и всё прибавляется свет. Я ухожу в комнату. Дело сделано. Это успех?

В комнате тишина — это мир не-жизни. Да, нам будет хорошо здесь вдвоем.

Мой папа никогда не появлялся, как бог из машины, чтобы всё решить за нас с мамой. Я его даже не помню, в общем-то, хотя мама говорит, что мы жили с ним вместе до тех пор, пока мне не исполнилось восемь лет и мы не переехали. Живет ли он в одной из квартир города, куда я собираюсь вернуться?

И все-таки я не хотела бы, чтобы он появился, как отец Егора, с такими же запуганными глазами и бесстыжей радостью облегчения — не знаю, что мама ему сказала. Может быть:

— Уходи, я воспитаю.

Я знаю, она могла.

А где ее отец?

Думая, я задремала прямо на стуле, куда по инерции села, вернувшись со своей миссии, и решила наконец-таки переместиться на диван. Когда я проснулась, в квартире уже никого не было, кроме меня и солнечного света, бьющего по глазам сквозь стекло.

— Доброе утро, мир.

Я люблю вот так говорить в пустоту — мне всегда казалось, что от этого день становится лучше.

— Алло.

— Добрый вечер. Свобода?

— Ага.

— Ага. Не жги квартиру только, хорошо, малявка? Как ночь пережила?

— Нормально.