— Я в душ. Делай, что хочешь.

Я знаю, она откроет бутылку полусладкого Киндзмараули, сохраненную где-то на кухне, в тумбочке под столешницей, на которой шоколад, мятные пряники, дешёвая по акции халва. Я больше люблю полусухое Лыхны. К вину не нужна закуска — я страдаю алкоголизмом?

Может быть, пока я моюсь, случается что-то страшное. Я часто так думаю. Меня защищают стенки стекла, горячая вода и пар. У меня даже закладывает уши. Пока я моюсь, пусть происходит что-то страшное, но я не стану выходить. Я даже не стану думать. Пусть происходит.

Она допивает второй стакан — мы пьем вино стаканами, когда одни.

— Хочешь?

Я отказываюсь — качаю головой. Но через мгновение уже говорю, что хочу. Так я устроена.

Она наливает мне красную столовую жидкость.

— Ну, за нас! А интересная у тебя квартирка.

— Она не моя.

Я стараюсь выпить побольше. Раньше мелатонин помогал, но теперь нужно что-то покрепче. Хотя это вранье — вино не помогает от бессонницы. Даже самая сильная доза заставляет проснуться в третьем часу утра, трясти головой, бояться шума. Иногда кто-то говорит эхом, если выпить много. Голоса реагируют на движения. Вы знаете, если пили.

— А чья?

— Бабушки.

— Как зовут твою бабушку?

Я молчу. Я ей показала их, но говорить имя, называть — это какой-то грех. Такой, как она, лучше не говорить.

— Ладно. Кстати, а ты знаешь, что вино полезно?

Она подливает себе ещё немного — так, чтобы мне не осталось. Я думаю, слава богу. У неё губы кровят.

— Ты спишь на диване в зале. Выбирай, какой хочешь. И там есть хороший телевизор.

— Я не смотрю телевизор.

— Я знаю. Но я тебе все равно покажу, как пользоваться пультом. Мы же надолго здесь.

— Надолго.

Я только молчу дальше.

— А я буду спать в спальне. И прошу тебя туда не заходить.

— Священное место?

Я провожу её, пьяную, к спальне, тяну за руку. Вот, посмотри.

— Посмотри!

И тычу в картинку над кроватью — там двое, мужчина и женщина, оба тени под солнцем. Голые.

— Да, священное.

— Поняла.

Мы возвращаемся на кухню. Я пью из её стакана большими глотками.

— А что мы вообще здесь делаем?

— Хочется чему-то принадлежать. Хотя бы этому городу.

— Ну, глупая! Это тебе все должно принадлежать.

Молчим.

— А я вот вообще космополитка.

— Я не принадлежу этому городу.

— Да это и так понятно. Можно было и не лететь.

— Но, кажется, чуть-чуть.

Чуть-чуть. В самом нелепейшем из вариантов. Например, он хмурится, как я — у меня всегда сдвинуты брови, у него тоже. Я бледная.

— О чем задумалась?

— О чем-то.

Она комментирует наш разговор, как если бы меня в нем не было. Как если бы она о нем писала или рассказывала кому-то третьему. Она ведет пересказ. А потом:

— Ладно, я спать. Ты что-то погрустнела.

И выплывает из-за стола. Она что-то поет? Мне не слышно, уже нет, она уткнулась самым ртом в подушку, чтобы я не могла слышать. Только для этого.

Я и сама хочу спать. Я, конечно, не пойду в спальню. Это священное.

Я просто усну там, на ковре — рядом с её диваном. Я надеюсь, когда она проснётся, она наступит мне на лицо. И немного вскрикнет.

— Ну, дура! Ты че разлеглась?

Она не заснула. Мы вдвоем ночью.

— Ты сама говорила, что любой диван! Вот еще один! Ложись давай!

Я мямлю, что это перфоманс.

— Если бы… я б убила себя — это бы был бы перфоманс?

— Ну, глупая! Вставай!

Она тянет меня, как я её, к разложенному дивану. Укладывает. А сама ложится на другой — поменьше.

— Этот город тебя с ума сводит, реально. Перфоманс! В перфомансе должен быть смысл.

Я не хочу говорить о смыслах. Если она скажет что-то о Достоевском, меня стошнит на ковер. Я потому засыпаю.

А наутро все, как обычно утром. Мы пьем кофе из кофемашины, за дикие деньги куплены капсулы.

— Я прогуляюсь. Ты останься.

Она не кивает, но глазами вниз-вверх — это будто согласие. Что ей здесь смотреть? Она сказала, что неместная.

— Мы потом съездим на крепость, — это из чувства вины.

Я и сама никогда не была на крепости.

Хочется сдать квартиру на сигнализацию, чтобы сюда приехали и её повязали. Представляю, как они заламывают ей руки. Называют воровкой. В этом есть немного от истины.

— Не скучай. Вина больше нет. Магазин — там, слева. Поешь мороженого.

У нас здесь вкусное мороженое.

Я еду в лифте, на первом этаже прячется за жалюзи консьержка, тянет мелко нитку. Здороваюсь, ухожу. Курю.

Жарко на улице, печёт. Я хочу найти школу. Там, наверное, никого нет. Потому что лето.

Дороги безлюдны. Большие торговые центры и дома, похожие на полиэтиленовые пакеты. Со шлагбаумом — только наш двор. Чтобы никто не проехал, даже таксисты. Иногда зимой по газону нарастает лед и мы ползем по нему, чтобы долезть до приехавшей машины. Можно сесть и скатиться. Но будет глупо. Водитель не пустит на сиденье. Тут водители любят свои машины — они покупают им дома.

Я иду до сквера. Я, в общем-то, не очень люблю ходить. В сквере танки. Скамейки. Дети лезут на зеленое голыми коленками и руками. Если пройти дальше — покажется спрятанная за домами школа. И я иду.

Я не знаю, моя ли она. Просто не хочется больше гулять.

— Это же не твоя, ты в лицее училась, тебя на машине возили. Ты сама говорила.

— Как нашла?

— Да чего тебя искать, ты так ходишь, что даже конспирация не нужна. Я не хочу дома одна тухнуть. Хочу впитать в себя твое!

— Новый опыт?

— Вот-вот.

Она садится на скамейку и начинает обдирать с досок лак.

— Ну, рассказывай. Чего пялишься на это школу?

— Я представляю, что это моя.

— Да ты так со всем делаешь! Тебе, получается, все равно, что наполнять особыми смыслами?

Получается.

— Садись ко мне.

И я сажусь.

— Вот там, прямо за школой, была горка. Зимой.

— Это не твоя школа.

— А ты представь. Ты же любишь художественные эксперименты.

Да, была горка. С неё катались разные дети, я всегда очень боялась. Я помню, как бегала с нее, чтобы не катиться. От этого чаще падала, ничего не расшибла.

— А это моя учительница хореографии.

Правда, идёт. Она встает со скамейки и идёт к женщине — рыжие волосы вьются проседью, такая же квадратная челюсть и нехватка веснушек.

— Здрасьте! А вы — учительница хореографии?

Уставилась, как обычно.

— Вы помните?

Она называет ей моё имя. Я кукла.

— Расскажите о ней!

Она говорит что-то нелепое. Я перескажу.

Да, учительница сказала, что я вечно опаздывала на такт.

— Правда?

Постоянно закрывала глаза и начинала как бы хромать.

— Вот так?

Как бы не успевать за другими.

— Она и за мной не успевает теперь!

А когда мы были в паре, например, с тем, чью фамилию я не назову, я вечно тянула его куда-то вниз.

— Знакомая история.

Зато я умела садиться на шпагат — конечно, она не упомянула, что это от страха. Она сказала, я растяпа была.

— Правда.

И это правда.

Мне больше нравились труды, вырезать звездочки из желтого картона. Я работала ножницами так же плохо, как танцевала, но не получала за это наказания, только улыбку другого учителя — мягкую, пусть снисходительную.

Снисходительность — это привычное, почти родное.

Она прощается с нами, желает не сломать пальцы — потому что длинные пальцы главное достоинство женщины.

Мы отходим, она отходит. Конечно же, я начинаю.

— Разве обязательно было ее останавливать? Расспрашивать?

— Конечно, да!

— Зачем?

— Я хочу о тебе написать, глупая.

— Не надо обо мне ничего писать.

— Это почему? Только не притворяйся. Я уже знаю, что ты не такая. Знаешь, ты очень жадная до внимания. Я это уже поняла.

— Я не собиралась притворяться.

— Тогда почему?

— Ты все переврёшь.

— Господи. Я хотела узнать о твоем детстве прежде, чем писать о такой правильной и молчаливой тебе, какая ты сейчас!