Мне любопытно было бы посмотреть, как темнота даёт им свободу — но в том и суть темноты: ничего не видно. Я правда планирую поспать.

В конце концов, кто не спал на Тарковском?

Бросьте камень.

Я кладу голову ему на плечо. Он костяшками пальцев неловко гладит меня по щеке. Я вздыхаю и приподнимаюсь, он поворачивается ко мне. Я его не вижу, но знаю: он меня целует.

Я не помню, что мы тогда смотрели. Тарантино? Да, Тарантино подходит.

У меня платье оголяло плечи и они все были чуть покрасневшие, кожа розовела ссадинами. Так мы вышли из кино и он накинул на меня свою джинсовку.

— Знаешь, я подумала. Я с тобой полечу.

— Да?

— Ага.

— Ага.

— Только маме ничего не скажем.

— Нехорошо это.

— Иначе не получится.

— Договор.

Он кладёт мне на плечи руку. Это мой самый счастливый закат. Пара месяцев до последнего школьного лета.

— Эй, она реально спит? Ткни, чтоб не храпела.

— Я не храплю, дурачье. Извините.

Они напрягают лица и снова поворачиваются к экрану. Абсолютно стерильные, механические дети. Хотя вон — там, где-то у неё на коленке, сплетаются пальцами их руки. А сами они всё серьезнее и серьезнее. Видят ли они вообще то, на что сейчас смотрят?

— Ладно, ребята.

Я говорю это очень громким, режущим шёпотом.

— Ладно, ребята. Спасибо за всё. Я пошла. Приятного просмотра.

И между узкими рядами пробираюсь к выходу. Я с детства такая — одиночка без всякой причины.

Надеюсь, они станут целоваться к концу сеанса.

— Алло.

— Ну привет, глупая. Как жизнь?

Вот и она.

— Бабушка с дедушкой до тебя доехали?

— Да. Привезли парное молоко.

— Кайф.

— Ага. Как жизнь молодая? Соскучилась по маме?

— Нет. Я вот из дома ушла.

— Понятно. Ну, а щас где?

— Щас вот из кино вышла.

— Понятно. Что смотрела?

— Тарковского.

— Попсятина для интеллектуалов.

— Ага.

— Ага. Зеркало?

— Не. Андрея Рублева.

— Тогда еще не совсем.

— Ну да.

— А щас куда собираешься?

— Пока не в курсе. В чебуречную?

— Чебуреки любишь?

— Там коньяк дешевый.

— Ага.

— Ну, я пошла?

— Да. Запиши адрес. Метро Сокол, тебе далеко, видимо, но уже лучше, чем ничего.

— Чего за адрес?

— Вот и узнаешь. Как постучишь, скажешь, что ты от меня. Договорились?

— Договор.

— Ну все, глупая. Иди. И я пошла — у меня кошка залезла на люстру.

— Какая кошка?

— В будущем твоя. Я тебе её здесь оставлю. Всё, пока. Ещё позвоню.

— У меня аллергия на кошек.

— Ну, разберемся. Пока.

Пока. Кто вообще звонит теперь, вместо того, чтобы написать?

* * *

Нечего тут секретничать: конечно, я поехала на Сокол. Конечно же. Хочется сказать — потому что она имеет надо мной власть, но, по правде, потому что власть надо мной имеет мама. Я знаю, что много делаю из отрицания её в себе. Кому я это рассказываю? Вы сами в курсе.

Тук-тук.

Кого мне здесь ждать? Третий этаж, подъезд страшный, я бы позвонила в домофон, но дверь и так открыта — в проёме был камешек, я не стала его пинать, убирать. Кто откроет? Сколько их там?

Я бы поверила, что она жила в коммуне. Слишком на неё похоже.

Может быть, с парнем? С мужем? Может ли у неё кто-то быть?

— Вам кого?

Это женский голос.

— Я, знаете.

Я говорю, от кого я.

Дверь открывается. Передо мной толстая женщина — прям как с картины, только обтянутая халатом в цветок.

— И как там моё горе луковое поживает?

— Хорошо. Кошку купила.

— Сюда пусть без кошки возвращается.

— Конечно. Это она мне.

— А вы с ней?

— Подруги. Просто подруги.

Женщина выдыхает. Я бы тоже привыкла к неожиданностям с такой дочкой.

— Проходи тогда, подруга, чего в дверях-то стоять. Провожу тебя в комнату моей. Там у ней срач, правда, ну я не убирала, она сама обещала убрать.

— А она с вами живёт обычно?

— Обычно…

Женщина смеётся.

— Обычно она живёт где угодно, только не здесь. Ты это ещё не поняла сама, что ли?

— Поняла.

— Ну и чудненько. Да, вот, ну значит, мойся иди и всё такое. У меня сегодня выходной, а завтра я на дежурство. Ты на сколько здесь?

— На месяц.

— Ну и славненько. Коммуналку напополам разделим.

Реально, славненько.

— Тебе чё-то надо ещё? Полотенца? У тебя свое-то есть чё?

Я мотаю руками.

— Понятно. Прям как моя. Ну, у неё в шкафу чё найдёшь — всё твоё. Ладно, я на рынок собиралась. Окрошку любишь?

— Люблю.

— Ну и чудненько.

Дверь за очень большой женщиной закрывается, я думаю — такая у неё мама.

И ухожу мыться, не оглядев толком квартиру. Хочется снова спрятаться.

Меня ждёт салатового цвета кафель, такая же ванна, дно её протёрто до наждачного хруста, и я боюсь задевать его пальцами ног. Есть что-то унизительное в этом — стоять здесь, мыться так, воровать украдкой бритву, как будто невзначай, чтобы самой побриться. Я боюсь унижений, да, но я не брезглива. Просто бритву забыла у мамы.

Полотенце в розовых пятнах и пахнет плесенью, как будто оно стухло и его тут постирали, а потом таким же мокрым сложили в шкаф в одну из аккуратных стопочек. И я всё равно наматываю его вокруг волос, выхожу в длинной майке из заплывшей паром комнаты. Всегда моюсь в горячей воде.

Ну, здравствуй, квартира на Соколе. Вот и я.

Пол отзывается сквозняком, потрескивают бледно-жёлтые обоины-дылды, облезающие со стен. Привет-привет вам.

Я забираюсь в её расстеленную кровать — кажется, это просто диван. Я отгибаю уголок простыни — да, зелёным потёртая оранжевая обивка с белыми, серыми китами. Они плавают в солнце? Я накрываю их простынкой обратно.

Удивительно тихо в её комнате. Хочется спать, но я всё равно смотрю, не закрывая глаз. На потолке флюоресцентные звёзды, большие и маленькие, штучек шесть. По уголкам комнаты, наказанные, стоят деревянные шкафчики с синими дверцами. Обои голубые. Всё здесь как-то вверх дном.

— Алло.

— Жду твою маму с рынка.

— Не жди, глупая. Когда вечером придёт — закрой дверь в комнату на замок. На всякий. Она к чужим не лезет, но мало ли. Вдруг подумает, что ты — это я.

— Мы так похожи?

Я просто шучу.

— Ты даже не представляешь, как сильно. Ладно, развлекайся. Она уходит на двое суток обычно, когда работает.

— Да, сказала, что завтра смена.

— Да. Двое суток свобода, ещё двое — как пойдёт. Короче, лови кайф.

— Ты тоже.

— Спасибо. Кстати, в моей комнате можно курить.

— Спасибо.

— Ага.

— Пока.

Я положила трубку и тут же уснула — что-то меня успокоило в её голосе.

Мне снилось вот что. Как будто мы лежим с Егором и он говорит:

— Наконец-то вместо двухэтажной обычный диван поставили.

— Ага.

— Ага.

Очень долго на меня смотрит. Даже слишком.

— Всё хорошо?

— Я люблю твикс.

— Что?

— Я люблю твикс. Ну, знаешь. Две палочки. Ха-ха. Да. Вкусные.

— Правую или левую?

— Левую.

— Ага.

— Ага.

Когда я просыпаюсь, за окном уже темно — и как раз поворачивается как-то несмело ключ в замке двери. Я никогда не могу понять: я предугадываю чей-то приход и потому просыпаюсь, или всё же во сне слышу, как кто-то идёт. Ладно, это неважно.

Под окном мелькают цифры — время почти двеннадцать.

Что-то вваливается с нечеловеческой тяжестью в коридорный проём.

— Где эта шалава? Мне надо спать! Мне завтра на работу, — она ревёт, как мотор в старой, ржавой машине.

Я иду закрывать дверь в комнату. Она всё-таки меня видит.

— А-а, ты зде-есь, да? Ты здесь, тва-арь?

— …

— Сука, ну хоть бы матери помогла-а. Мать тут подыхает. Скотина.

— Я не ваша дочь.

Зачем я пытаюсь с ней говорить?

— Что-о ты сказала? Ты от матери отказываешься? Ты, шваль неблагодарная.