Что же, пока не получается ничего придумать… Так и оставить эту мысль до вечера или вообще до завтра – пусть вызреет. Пока же не худо было бы поговорить со знающими людьми – хотя бы с тем же маркизом – по поводу шведских факторий в Африке. Хоть какоето представление иметь.
И – Карлофф! Да – Карлофф! Чувствовал Никита Петрович – сей обиженный господин может оказаться весьма полезен.
Сведения о шведской Африке, Карлофф… Где все это взять? Правильно – все там же, на ассамблее у красотки ДагмарыФедерики Линнстад! У нее ведь каждый день ассамблеи – средства позволяют – вот и сегодня наверняка ктонибудь ошиваться будет. Но сперва надобно переговорить об Африке со старым маркизом.
В нетерпении Никита Петрович – риттер Николаус ван Хеллен – явился в особняк загодя, когда все еще отсыпались, и даже слугапривратник выглядел заспанным.
– Госпожа маркиза еще только встала… Прошу вас немного обождать в зале, мой господин. Трубку? Бренди? Шнапс?
– Неси, пожалуй, яблочную… Да! И доложи обо мне маркизу!
– Никак не смогу доложить, херр Хеллен! – старый слуга обескураженно развел руками. – Господин маркиз нынче еще при дворе и, верно, вернется поздно. Прощу вас, проходите…
Ведомый слугой, молодой человек поднялся по беломраморной лестнице в малую залу, светлую, с большими окнами и светлозелеными стенами, украшенными позолоченною лепниною. Всякие там амурыпсихеи, узорыорнаменты… В простенках висели картины в богатых золоченых рамах. Не особо большие – как раз для дома – но очень красивые, Бутурлину нравились. Подобные висели и в шведском Ниене, и даже в родном для Никиты Петровича Тихвинском посаде, в домах богатых купцов, связанных с иностранной торговлей. У толмачей даже имелись, у лоцманов… Ну, а что – красиво! Жаль, на Руси таких не писали, почемуто както было не принято.
Эти вот фрукты, посуда, дичь назывались «натюрморты», что пофранцузски значило – «мертвая натура» или както так. Поля же, леса и все такое прочее именовались тоже пофранцузски – пейзажами. Пейзажи Бутурлину нравились больше всего, особенно вот этот вот – с мельницами. Ну, это ж надо так нарисовать, чтобы как в натуре все! Поистине, сие возможно лишь с соизволения Божьего…
А парсуны – портреты – тоже неплохи! На Русиматушке с недавних пор тоже так пишут. Правда, те на иконы больше похожи, эти же – как живые! Вот важный господин в шляпе, а вот – разбитная девица с распущенными волосами… Ишь, смотрит прямо в глаза, коровища… и улыбка такая… распутная улыбкато, разбитная, прямо как у недавней знакомой – Кристинки… Кристинка… Ишь, одноглазогото ее человек показал – зеленщик! А с чего бы это она вдруг решила помочь? И с чего бы зеленщику про него, Никиту, рассказала? Зачем? Хм… странно, непонятно… и – требует отдельного размышления! Да, да – все непонятное должно быть объяснено! Он ведь ей, Кристинкето, никто. Просто добрый человек, как она почемуто решила…
– Нравится, мой дорогой Николаус?
Засмотревшись, Бутурлин и не заметил, как подошла маркиза.
Оглянулся, кивнул:
– Нравится – да. Даже вот, тебя, душа моя, не заметил.
– Эту девицу написал Хальс. А те мельницы – ван Рейсдал. Оба голландцы. У них там, в Голландии, почти каждый – художник!
– Божье соизволенье!
– Вот, тото же! Ну, пошли… вина выпьем… Ах, дражайший друг мой, как же я рада тебя видеть! А муженекто мой нынче явится поздно…
Намек был более чем прозрачен. А как прелестно выглядела сама хозяйка особняка! Как ей шло это голубое платье с рюшами и большим отложным воротником, как блестели жемчуга и бриллианты… и глаза, кстати, тоже… Ах, эти глаза…
– Идемте же скорей в кабинет! Там самые лучшие картины. И весьма недешевые, смею заверить.
Сказав так, маркиза тут же отпустила слугу и, поднявшись в кабинет, с порога наградила гостя самым горячим поцелуем!
– Ах, Николаус… Наконецто мы одни…
– У тебя слуг полный дом…
– Ха! Слуги… Когда это мешало? Тем более, они знают, что я всем хвастаюсь картинами и приглашаю в кабинет очень многих… Все, как обычно, все как всегда…
Все, как всегда…
Миг – и жеманная красотка маркиза очутилась в крепких объятьях Никиты! Того и ждала и даже можно сказать – жаждала! Впрочем, и Бутурлин был отнюдь не прочь… Какая она тоненькая… эта шейка, талия… стан… На Руси бы сказали – уродка, ну а тут – всем красоткам красотка! Ишь ты, как складно сложилосьто! Не хуже, чем картины у голландцев.
– Ах, какой ты страстный, Ник! Настоящий пират! Ээй, осторожней, не порви воротник… И тут вот – шнурочки… развязывай, развязывай…
В кабинете стояло небольшое – со спинкою – ложе. Называлось на турецкий манер – оттоманка. Туда и легли, вернее сказать – свалились! Все же, как она хороша! И спинка, и бедра, и плоский живот… Ох, грешны, грешны…
– Ой! Ой! Щекотно… Вот здесь еще поцелуй! Ну – пупок… и ниже…
Вскоре послышались стоны…
– Ты меня с ума сведешь! – ничуть не стесняясь своей наготы (как давеча – Кристинка!), маркиза растянулась на оттоманке обворожительной одалискою. – Там, в бюро, кувшинчик вина и бокалы… Налей!
– Слушаюсь, моя прекрасная госпожа!
– Как забавно ты произносишь слова. Так и хочется поскорее снова тебе отдаться! Я соскучилась, Ник!
– Я тоже… За тебя, моя маркиза! Ты очень красива – знаешь?
– Догадываюсь!
Рассмеявшись, красотка подняла бокал. Сверкнули зеленые очи…
– Мне бы с мужем твоим поговорить, – поставив бокал, светски улыбнулся Бутурлин.
Маркиза рассмеялась:
– Поговоришь! Только он нынче поздно явится. Во дворце – малый прием. Только послы, военные и все такое прочее. Верно, готовятся к войне!
– Ну да, ну да, – покивал Никита Петрович. – Хочу просить у Его величества еще несколько кораблей в помощь. Как думаешь, даст?
– С ума сошел! – снова сверкнули глазищи.
Ну, красива, красива… хоть и тощая…
– Что так?
– У государя должен просить государь! – со смехом сообщила маркиза. – А не ты, пиратская твоя морда!
Черт побери… А ведь права, права!
– Мало того, что ты красива… Ты еще и умная, Рика! Хотя для женщины это, скорее, минус…
– Смотря для какой женщины! Эй, ты что разлегся? А нука, погладь мне спинку!
И снова стоны и скрипучее ложе… И миг сладострастья растянулся, казалось, на век…
– Что ты сказал? Карлофф? Какой еще Карлофф? Ах, Карлофф… Хенрик Карлофф. Этот сбежавший швед… Да, мой дражайший супруг чтото про него говорил. Сейчас припомню. А пока, налейка еще! Не бойся, не опьянею.
– Прошу, моя королева!
– Льстец! Итак, Карлофф…
Выпив, женщина смешно наморщила лоб. Ее распущенные золотистокаштановые локоны щекотали Бутурлину грудь. Хорошие волосы, крепкие, густые… На корабельный такелаж хороши!
– Ты, кстати, давно не делал мне комплиментов! – вдруг хмыкнув, обиженно промолвила маркиза. – Почти что и никогда… Не умеешь?
– Яа? – Никита дернулся, снова вспомнив про такелаж и вообще – про корабль… Корабль, черт возьми! Как же его загрузить незаметно? Чтобы… Чтоб все, как всегда! Как только что заявила маркиза… Все, как всегда…
– Ага! Задумался! Тото я и смотрю…
– Я не поэт и не художник, Рика… Скажу, как моряк!
– О! Это интересно!
– Твои глаза, как морские волны в бурю! Локоны – словно такелаж у хорошего доброго корабля… Ээ… такелаж это…
– Я знаю, что такое такелаж. И что такое рангоут!
– Рангоут – это твои перси, длани… ребрышки… Вон какие…
– Щекотно! Да прекрати ты щекотать… Надо же – ребра, как рангоут! Никто еще так мои ребра не хвалил… А нука, еще!
– Груди твои, как бушприт, копчик – архештевень, а все, что ниже – корма!
– Корма, говоришь…
– Ну, вспомнила про Карлоффа?
– Почти… Слушай! Насколько помню слова дражайшего своего супруга, лет десять тому назад, еще при королеве Кристине, некий то ли француз, то ли голландец Луи де Геер получил королевское разрешение на торговлю от лица Швеции со всеми африканскими да ост и вестиндскими землями. Причем, на торговлю монопольную! Знаешь, что это такое?
