To thee – how full of happiness!

How little fraught with real ill,

Or unreal phantoms of distress!

How spring can bring thee glory, yet,

And summer win thee to forget

December's sullen time!

Why dost thou hold the treasure fast,

Of youth's delight, when youth is past,

And thou art near thy prime?

When those who were thy own compeers,

Equals in fortune and in years,

Have seen their morning melt in tears,

To clouded, smileless day;

Blest, had they died untried and young,

Before their hearts went wandering wrong,

Poor slaves, subdued by passions strong,

A weak and helpless prey!

"Because, I hoped while they enjoyed,

And, by fulfilment, hope destroyed;

As children hope, with trustful breast,

I waited bliss – and cherished rest.

A thoughtful spirit taught me, soon,

That we must long till life be done;

That every phase of earthly joy

Must always fade, and always cloy:

This I foresaw – and would not chase

The fleeting treacheries;

But, with firm foot and tranquil face,

Held backward from that tempting race,

Gazed o'er the sands the waves efface,

To the enduring seas -

There cast my anchor of desire

Deep in unknown eternity;

Nor ever let my spirit tire,

With looking for what is to be!

It is hope's spell that glorifies,

Like youth, to my maturer eyes,

All Nature's million mysteries,

The fearful and the fair -

Hope soothes me in the griefs I know;

She lulls my pain for others' woe,

And makes me strong to undergo

What I am born to bear.

Glad comforter! will I not brave,

Unawed, the darkness of the grave?

Nay, smile to hear Death's billows rave -

Sustained, my guide, by thee?

The more unjust seems present fate,

The more my spirit swells elate,

Strong, in thy strength, to anticipate

Rewarding destiny!"

В замке Вуд

День закончился, зимнее солнце

Исчезает с угрюмого неба,

Ужаснувшись маршруту в оконце…

К смерти души готовятся слепо.

Ночь без звезд надвигается тяжко,

Не распустится утро надежды,

Свет небес не увидит бедняжка,

Размыкая для радости вежды.

Не нужна, хоть рассвета не чаю,

Мне небесная радость в подмогу,

Я без маски планиду встречаю,

И без слез провожаю к порогу.

Эти скорби, что грудь придавили,

Тяжелее заботы на тризне,

Мир покоя наступит в могиле,

А труды здесь – агония жизни?

Страх отчаянья бродит во мраке

В душах некогда радостных зданий,

Но, воспитан напарником в браке,

Я приемный ребенок страданий.

Без сочувствий, такого соседства

Подземелье со мной не хотело,

Сердце бедное умерло с детства,

Не рыдай – отпусти мое тело!

At Castle Wood

The day is done, the winter sun

Is setting in its sullen sky;

And drear the course that has been run,

And dim the hearts that slowly die.

No star will light my coming night;

No morn of hope for me will shine;

I mourn not heaven would blast my sight,

And I ne'er longed for joys divine.

Through life's hard task I did not ask

Celestial aid, celestial cheer;

I saw my fate without its mask,

And met it too without a tear.

The grief that pressed my aching breast

Was heavier far than earth can be;

And who would dread eternal rest

When labour's hour was agony?

Dark falls the fear of this despair

On spirits born of happiness;

But I was bred the mate of care,

The foster-child of sore distress.

No sighs for me, no sympathy,

No wish to keep my soul below;

The heart is dead in infancy,

Unwept-for let the body go.

«Иди сюда, дитя, – порой…»

Иди сюда, дитя, – порой,

Струной забытой будишь слово

В душе, и грустных мыслей рой

Летит ко мне из детства снова?

Не упрекайте, ведь давно

Я помню ноты в светлом зале,

Однако, с музыкой дано

Нам время скорби и печали.

Так было в праздничную ночь,

Мне шесть исполнилось едва ли,

Я от огней прокралась прочь

И очутилась в темной зале.

Там было некого любить,

Там ни товарища, ни друга,

Пришла пора печальной быть

Под небесами в центре круга.

И громко ветер выл, и грусть

Отгородила жизнь от мира,

Мне представлялось, что кружусь

В кошмарных сущностях эфира.

С глазами, мокрыми от слез,

Молила Господа о смерти,

Но звуки музыки донес

До слуха мрак ночной, поверьте,

И милый, помнится сейчас,

Душевный голос будит память,,

То серафим в полночный час

Сошел, чтоб в дом отца доставить.

Три раза поднимался он

И умер, побежденный сроком,

Но все ж слова его и тон

Пребудут в сердце одиноком.

Come hither, child–who gifted thee

* * *

Come hither, child–who gifted thee

With power to touch that string so well?

How darest thou rouse up thoughts in me,

Thoughts that I would–but cannot quell?

Nay, chide not, lady; long ago

I heard those notes in Ula's hall,

And had I known they'd waken woe

I'd weep their music to recall.

But thus it was: one festal night

When I was hardly six years old

I stole away from crowds and light

And sought a chamber dark and cold.

I had no one to love me there,

I knew no comrade and no friend;

And so I went to sorrow where

Heaven, only heaven saw me bend.

Loud blew the wind; 'twas sad to stay

From all that splendour barred away.

I imaged in the lonely room

A thousand forms of fearful gloom.

And with my wet eyes raised on high

I prayed to God that I might die.

Suddenly in that silence drear

A sound of music reached my ear,

And then a note, I hear it yet,

So full of soul, so deeply sweet,

I thought that Gabriel's self had come

To take me to thy father's home.

Three times it rose, that seraph strain,

Then died, nor breathed again;

But still the words and still the tone

Dwell round my heart when all alone.

«Приходи, прогуляйся, развей…»

Приходи, прогуляйся, развей,

Только ты есть для жизни моей,

Чтобы душу мою возродить –

Как любили мы в зимнюю ночь

По заснеженным паркам бродить,

Удалилось ли прошлое прочь?

Облака мчатся темные, дикие,